УРБАНСКИЙ: «МЕЧТАЮ СЫГРАТЬ МАЯКОВСКОГО»

У Андроникова есть такой термин: «монтажная драматургия». Мастерством ее в высшей степени владел Владимир Яхонтов. «Сталкивая разнородные тексты,— писал Андроников,— он обнаруживал в них новый смысл или обнажал не замеченные никем сходства, стремясь не скрыть, а, наоборот, выявлять свою, всегда очень острую и всегда очень точно доходившую мысль» 15.

Вот по такому принципу столкновения разнородных текстов мы пытались создать еще один поэтический спектакль, посвященный Маяковскому. Спектакль-диспут на тему: «О месте поэта в рабочем строю».

По стилистике, стремительности действия, монтажу, броскости этот спектакль почти ничем не отличается от «Хорошо!» (разве только строже и цельнее по форме). Новое в нем, однако, то, что главный исполнитель композиции — Евгений Урбанский.

Урбанского трудно было завлечь на телевидение. Я рискнул: позвонил ему и попросил прочитать сценарий.

В трубку пробасил голос, как мне показалось, унылый и тусклый:

— Очень занят...

Пользуясь старым нашим знакомством и добрыми отношениями, я попросил настоятельно. Он обещал прочитать.

На другой день Евгений позвонил сам. На этот раз говорил своим характерным голосом — красивым и энергичным. Он дал согласие участвовать в передаче.

Сценарий, прочитанный Урбанским, назывался «Поэт и время». Основу его составили известные стихи Маяковского: «Послание пролетарским поэтам», «Юбилейное», «Письмо к любимой Молчанова, брошенной им», «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче», «Птичка божия» и др. Кроме того, в сценарий были включены высказывания Маяковского о поэзии, взятые из его статей, бесед, интервью. Были использованы воспоминания людей, знавших поэта.

По жанру это была монопьеса. Но мы не ставили перед собой задачу дать портретное сходство. И все же было ясно, что каждый, кто будет смотреть нашу передачу, невольно станет искать схожести исполнителя с любимым поэтом, так что лучшей кандидатуры, чем Урбанский, придумать было невозможно.

Честно говоря, я не удивился тому, что Евгений Яковлевич дал согласие. Почти во всех интервью на вопрос: «Что определило ваше желание стать артистом?» — Урбанский отвечал: «Поэзия Маяковского». В конце беседы следовал традиционный вопрос: «Ваша мечта?» — и Урбанский неизменно твердо отвечал: «Мечтаю сыграть Маяковского».

Евгений не то что был влюблен в поэзию Маяковского, он был захвачен, наполнен ею. На эстраде, в кругу друзей, читая стихи поэта, он меньше всего любовался созвучиями, необычными рифмами— его волновали мысли, острые, разительные, смело выраженные в этих стихах, точно это были мысли его самого, Урбанского.

Образ поэта захватывал его простотой и мужеством — на него можно положиться, как на самого лучшего друга, ему можно надежно следовать во всем: учиться жить, творить, отстаивать свои принципы.

«Мой любимый герой,— говорил Евгений Яковлевич,— человек социальной принадлежности, сумевший вобрать в себя большие масштабы жизни... Больше всего меня привлекают образы людей с богатым и сложным внутренним миром, страстно, заинтересованно относящихся к жизни». Именно к такого масштаба людям артист относил поэта.

Я не раз слышал, как Урбанский читал Маяковского. Было очень внушительно, когда человек высокого роста, с крупными чертами лица, крепким низким голосом читал стихи поэта, на которого был чем-то похож. Но, имея такое преимущество перед другими исполнителями, Урбанский меньше всего кокетничал этой своей схожестью, он не позировал — читал просто, ясно, точно и остро по мысли, без тени риторики.

В публицистической радиопостановке по пьесе А. Липовского «Во весь голос» Урбанский сделал попытку проникнуться самой жизнью поэта с его оптимистическим мироощущением, с его болью за дело, которому посвятил себя, с его страстным борением против мещан всех мастей. Исполнение артиста покорило всех большой внутренней силой и темпераментом. Еще больше, как казалось Евгению Яковлевичу, могла подвинуть его к заветной цели телевизионная работа. Теперь он искал не только звучащие, но и зрительные, пластические детали, выразительно раскрывающие образ, над которым артист не переставал думать.

Это была не первая моя творческая встреча с Евгением Урбанским. В прошлом мы вместе работали в одном театре — Московском драматическом имени К. С. Станиславского. Меня поражала не только его яркая природа, абсолютная органика, но и своеобразная, интересная методика работы над ролью. Я не помню, чтобы на репетициях (до прогонов, во всяком случае) Урбанский до конца проигрывал ту или иную сцену. По ходу работы он больше разбирался — определял линию поведения своего героя, факты его жизни, анализировал ситуации и события, в которые попадал, выяснял обстоятельства дела; артист задавал вопросы режиссуре, своим партнерам, вовлекал в горячий спор всех, кто даже не был занят в этой сцене. Перед нами проходил интереснейший, очень активный мыслительный процесс, раскрывалась творческая лаборатория артиста.

На репетициях больше всего беспокоило Урбанского, где и в чем совпадают его личные мысли с мыслями героя. Эти мучительные и в то же время радостные поиски давали свои плоды: на спектакле казалось, что Урбанский рассказывает повесть о своей жизни, так он был достоверен в каждом шаге, в каждом слове.

Во всех сложных драматических ситуациях Урбанский был абсолютно сдержанным, без тени сентиментальности; слова автора, самые литературные, обретали в устах артиста разговорную, подчас суровую окраску. В его манере исполнения покоряли сила и убедительность личной интонации. Таким был Урбанский во всех ролях.

Несомненно, что Урбанский был незаурядным актером со своей темой в искусстве, и не удивительно, что он искал собственные средства выражения этой темы. Природа его дарования, самобытного, цельного, соприкасаясь с литературным материалом такого же характера, давала сильную искру.

В превосходной книге Юрия Олеши «Ни дня без строчки» есть такая запись: «Предполагалась некогда экранизация «Отцов и детей». Ставить должен был Вс. Э. Мейерхольд. Я спросил его, кого он собирался пригласить на роль Базарова, он ответил:

— Маяковского.

Я видел фильмы раннего кино, в которых играет Маяковский. Это, собственно, не фильмы, сохранилось несколько отрывков... И на них лицо молодого Маяковского — грустное, страстное, вызывающее бесконечную жалость, лицо сильного и страждущего человека» 16.

Надо полагать, что Маяковский привлекал Мейерхольда не тем, что был умелым, опытным сценическим исполнителем, а прежде всего яркой индивидуальностью, своей человеческой сущностью. Что касается Урбанского, то мне лично очень нравилась его открытая, страстная и одновременно строго логическая манера игры, роднившая его с проникновенной, глубинной и необычайно человечной публицистикой Владимира Маяковского.

Мне нравился и метод работы Евгения Яковлевича — заразительный и очень продуктивный. Неожиданным, однако, было то, что в новой работе Урбанский несколько изменил себе — начал с того, что подыскивал  характерную манеру говорить, читать  стихи, пробовал подражать голосу Маяковского, искал позы и пластику поведения, которые, как ему казалось, были характерны для поэта. Естественно, работа застопорилась, артист нервничал, чувствовал, что ничего не получается, отказывался от роли... К счастью, это продолжалось недолго. Евгений Яковлевич понял свою ошибку, напрочь отказался от попытки «сыграть» Маяковского, вернулся к тому, что было для него органичным,— вникал в сущность литературного и поэтического материала, обнаруживая в них внутреннее движение мысли поэта и, как прежде, искал, где, в чем эти мысли соприкасаются с мыслями его, артиста. Дело двинулось.

И когда, к примеру, в «Разговоре с фининспектором» Урбанский произносил: «Поэзия — вся! — езда в незнаемое», то голос его звучал с уловимым оттенком скорби — речь шла не только о поэзии, а вообще о трудностях творчества, о мучительных поисках не только поэта, но и артиста, вообще художника.

Или когда призывал поэтов: «Товарищи, бросим замашки торгашьи!» — то чувствовалась и его, Урбанского, забота об общем деле, явствен был укор интриганам и мелким себялюбцам, в интонации ощущалась решимость отдать всего себя искусству.

И оттого, что стихи в устах артиста звучали лично, выстраданно, они приобретали большую публицистическую силу. И, не думая об этом, Урбанский чем-то удивительно напоминал поэта, становился похожим на Маяковского даже внешне, невольно обретал то самое «лицо сильного и страждущего человека».

Как-то на репетиции Евгений Яковлевич заметил:

— Очень важно не быть скованным. Я должен быть независимым в поведении, самостоятельным в суждениях.

И он, смело становясь где-то вровень с поэтом, действительно обретал свободу — снисходительно-добродушно беседовал с Пушкиным, уверенно и остро парировал каверзные вопросы оппонентов, был язвителен с недругами, к читателям чуток, как большой их друг, и патетичен, когда читал стихи, воспевая свою страну.

В поэтических спектаклях действие разворачивается стремительнее, эпизод короче, острее, динамичнее, чем в обычной телепостановке. Манера исполнения в «Театре поэзии» несколько отличается от исполнения ролей в телевизионной пьесе, поскольку здесь, как и в «Литературных чтениях», в исполнении невидимо соединяется в одном лице актер и чтец.

Урбанский счастливо сочетал в себе эти качества. Опыт работы в театре и на эстраде позволял артисту легко и непринужденно переходить от сцены, где требовалось психологическое, достоверное общение с партнером, к сценам, где преобладал прямой разговор исполнителя со зрителем. Кроме того, будучи артистом и кинематографа, он совершенно свободно чувствовал себя перед камерой и даже сам помогал режиссеру в выборе теге или иного плана или ракурса. Больше всего ему были по душе крупные планы— можно просто и доверительно раздумывать, обращаться с мыслями к зрителю. В то же время, когда он читал стихи, требовавшие размаха и силы, то просил планы более общие, чтобы быть свободнее в жестах, в изъявлении своего неуемного темперамента.

— Я люблю «бурные» сцены,— говорил он.— Они раскрывают человека.

Нашу постановку мы снимали на пленку с кинескопа. На одной из таких съемок артист, неудовлетворенный собой, вдруг заговорил не по тексту, стал объяснять, почему не получается сцена,— забыл, что снимается, а техники не остановили мотор. Потом, когда монтировали передачу, я наткнулся на эту удивительную импровизацию. Не знаю, по какому наитию, я просил монтажницу не выбрасывать в корзину этот большой кусок пленки, взял на память. Я не знал тогда, что эта пленка станет очень дорогой для меня реликвией...

Спектакль «Поэт и время» развивался как своеобразный полемический монолог. Как и Маяковский, выступления которого приближались к игре актера-импровизатора, герой нашей пьесы вел серьезный разговор со зрителем о судьбах поэзии, выступал на эстраде с чтением поэтической публицистики, давал интервью американским корреспондентам, озорно отвечал на записки эстетствующих обывателей, обращался с взволнованной речью к братьям по перу. Во всех этих сценах должен был раскрыться полный сил и энергии борец, остроумный полемист, серьезный, сосредоточенно думающий человек.

Задача артиста была сложной. Надо было охватить большой материал, разнородный по своим смысловым и жанровым особенностям.

Урбанский отлично читал стихи. Просто и очень непосредственно выражал раздумья поэта. Слабее он оказался в сценах сатирических. Но даже в тех местах, где артист «не дотягивал» или из-за короткого срока работы не успел овладеть материалом, игра его была чужда напыщенной дешевой позы «под Маяковского».

Конечно, если говорить конкретно о передаче «Поэт и время», едва ли можно сказать, что Урбанский осуществил свою мечту сыграть Маяковского. Но вот если сложить все сыгранное артистом... Ведь и в стихах, прочитанных Урбанским на эстраде и по радио, и в образе, созданном в литературном спектакле на телевидении, и в мятежном, озорном ученике дьявола Шоу, сыгранном в театре, и в киногероях — Астахове, раненном несправедливостью, коммунисте Василии Губанове, активном, бескорыстном, целеустремленном,— во всем этом Маяковский, звонкий, бунтующий, страдающий, борющийся человек, «вобравший в себя большие масштабы жизни».

Последний раз я видел Евгения незадолго перед тем, как он уехал на съемки «Директора». Мы сидели в фойе Дома актера — он ложечкой помешивал кофе; прядь волос спадала на лоб, из-под которого глядели его удивительные, всегда живые глаза. Он был очень непосредствен в общении — то сидит неподвижно, сосредоточенный, то просияет удивительно нежной улыбкой, то разгорячится, отчаянно жестикулирует, страстно доказывая мысль.

Мы говорили с ним об искусстве; впрочем, для него это значило— о жизни. Мы мечтали создать еще одну телевизионную композицию о Маяковском — шире той, которую сделали. Урбанский хотел видеть поэта не только в среде литературных друзей и врагов, но в гуще жизни, в ее кипении, в борьбе со всякой мразью и накипью, которые Урбанский, как и Маяковский, неистово ненавидел всей силой своего чистого сердца…