ДРУГАЯ ПРОФЕССИЯ!

Телевидение... В юности и слова такого не слыхал. Только после войны в Харькове, где я тогда работал в театре, я увидел в доме моего учителя — известного актера и режиссера Александра Григорьевича Крамова — большой ящик с маленьким экранчиком. Впереди линза с водой увеличивала изображение — маленькие движущиеся тени то расплывались, то преобразовывались бесформенно, то неузнаваемо искажались. И все-таки это было чудо! Оно вызывало удивление. Но над ним и посмеивались: юмористы на эстраде пародийно показывали певца, когда исчезал звук, танцора, словно распиленного на куски. Было смешно.

Но странно: люди все больше и больше покупали эти громоздкие ящики, ставили в видный угол, усаживались против них на целый вечер. Это удивляло нашего брата — театрала. Признаюсь, мне импонировало тогда раздражение актеров театра и кино — они не понимали, как можно творить для телезрителей, этих типов, по выражению одной зарубежной кинозвезды, в домашних туфлях, которые чистят картошку!..

Однажды меня вызвал директор театра, в котором я работал, и сказал, что поставленный мною спектакль — это была комедия Б. Нушича «Доктор философии» — должен пойти по телевидению. Я принял эту весть без энтузиазма. Впрочем, мне было все равно, так как спектакль очень много раз прошел на сцене — сделал свое дело.

Пришли с телевидения три человека, посмотрели спектакль, пригласили актеров и меня к себе.

Так я впервые увидел студию. Она была простой и голой. Освещенная дежурным светом, она казалась похожей на ночную сцену, когда декорации убраны, кулисы подняты, видны только кирпичные стены с красными пожарными баллонами. Здесь стены были элегантные. И вдоль них стояли камеры без объективов, на штативах, и похожие на колодезные журавли большие никелированные шесты, к которым подвешивают микрофоны. Поставили стол, за который сели работники телевидения. Актеры перед ними проигрывали сцену за сценой в условной выгородке. Сидящие за столом о чем-то шептались, что-то фиксировали, просили актеров изменить мизансцену, повернуться именно в эту, а не в другую сторону, не кричать и т. д. Я слышал только обрывки фраз: «Первая камера...», «Это беру я...», «Здесь наезд...», «Крупешник...» И все время что-то записывали.

Мне стало как-то скучно: как можно раскладывать живые чувства актера, его волнение «расписывать»?

Я искренне жалел этих людей, которые занимались, как мне казалось, делом, совершенно далеким от искусства. И мысленно благодарил судьбу, что служу искусству истинному, живому. Я подумал тогда, что никогда не смог бы делать то, что делали эти люди, сидевшие за столом в студии телевидения. И был счастлив тем, что работаю в театре.

Через некоторое время я переехал в Москву, в Драматический театр имени Станиславского, оказался рядом с таким великолепным мастером, как Михаил Михайлович Яншин. Казалось, все складывается для меня как нельзя лучше. Однако по сложным житейским обстоятельствам я вынужден был оставить театр (я тогда не думал, что навсегда) и стать режиссером телевидения...

...Задребезжал звонок. Я проснулся, поднял трубку:

Слушаю.

Доброе утро. Я — ваш ассистент. Меня к вам прикрепили.

Я машинально бросил взгляд на часы: только половина седьмого.

Очень приятно. Почему так рано?

Извините, я недоучел, что вы из театра,— кажется, вы привыкли к другому режиму.— Я услышал в трубке сочувствующий вздох, но он мне показался ироническим.

Во сколько надо быть на студии?

В восемь.

Ровно в восемь утра я был на студии.

Через несколько дней мы ходили по всей студии, заглядывали к операторам, в отдел координации, в цеха. Мой ассистент — небольшого роста, опрятно одетый, с туго набитой папкой под мышкой, чем-то похожий на молодого адвоката в старом суде — торжественно, значительно подавал меня собеседникам как опытного театрального режиссера, стараясь извлечь выгоду: в отделе координации— добиться больше трактовых  репетиций;  в цехах — подвинуть сроки изготовления декораций, париков, реквизита и т. д. Но люди — иные торопились куда-то, другие лениво отрывались от дела — реагировали на меня совершенно равнодушно: видели мы таких и этаких, особенно театральных...

Странно. Многие здесь, как и я, были в прошлом так или иначе связаны с театром, но, попав на телестудию, быстро приноровились к новым условиям и на любого пришедшего из театра смотрели с нескрываемым снисхождением.

Мною же долго владела театральная инерция. Сидя у пульта, я нервничал: казалось, актеры не так и не то говорят; поминутно останавливал трактовую репетицию.

— Сразу видно: театральный режиссер,— говорил мой коллега по звуку.— Прошмыгнет это ваше не так сказанное слово.

От художника я требовал круга и фурок, опускающихся и поднимающихся задников.

— Это телевидение, а не театр.  Зачем круг? Зачем опускать задники? Не волнуйтесь, все сделает камера: покажет общий вид и укрупнит деталь, сделает панораму, если захотите...

— Ваши мизансцены,— с участием говорил мне оператор,— нехороши, маловыразительны. Зачем вы выставляете актеров фронтально, как в театре?

В период подготовки передачи ассистент обычно слушал меня внимательно, чуть наклонясь, с неизменной папочкой в руках, но лицо его выражало непонимание, точно передо мной стоял глухой. Когда я заканчивал свои тирады, в которых, как можно эмоциональнее старался объяснить, как строить тот или иной эпизод, ассистент озабоченно морщил лоб.

— Это я понимаю... понимаю...  все это хорошо...— И с чуть заметной снисходительной  улыбкой  многозначительно  спрашивал: — А что в кадре?

Все больше и больше в меня вселялись досада и горечь: неужели двадцать лет, проведенные в театре, оказались ненужными теперь, в новой профессии, казавшейся поначалу очень схожей с прежней?

Ко всему прочему, я действительно долго не мог привыкнуть к новому режиму работы, к бурному ее темпу, к импровизации на всех стадиях.

Я знал, что в театре все работают на спектакль, горят желанием, чтобы он вышел хорошим, добротным. Здесь, мне казалось, все стараются сделать так, чтобы спектакль не вышел вообще, а если и выйдет, то похуже. К этому порой прибавлялось ощущение, что ты никому не нужен, незащищен и плывешь по бурному телевизионному морю, словно утлое суденышко.

Энергичный темп, однако, исключает рефлексию — предаваться отчаянию некогда. Надо работать. Из всего сумбура чувств и мыслей, охвативших меня в первое время, я отметил главное: чтобы стать режиссером телевидения, я должен — перефразируя Чехова— по капле выдавливать из себя режиссера театрального...