76

 

И Д. Щеглов и М. Кушниров пишут о «миньере», попросту светобоязни, которой всю жизнь страдала Орлова. Актриса не выносила даже желто‑оранжевых занавесок в столь частых в ее гастрольной жизни гостиничных номерах и просила сменить их или сам номер. Что, конечно, осуществлялось, но принималось за каприз «звезды».

И если Кушниров только упоминает об этом недуге, то аналитик Щеглов даже из него делает далеко идущие выводы:

«Препарировать чужую жизнь на основе одних лишь недугов и странностей – дело столь неблаговидное, сколь и неблагодарное, – признает он. – И все же есть глубокий иронический смысл в том, что актриса всю жизнь враждовала именно с той стихией, с которой ассоциировалась или должна была ассоциироваться для большинства. Искусственное солнце заливало искусственную жизнь ее персонажей, до которых, в сущности, ей не было никакого дела».

Но тут чуткий, как правило, щегловский анализ явно дает сбой. Как же «не было дела», если даже образ своей первой, самой простенькой из всех ее героинь Орлова пыталась всячески осмыслить. И не только «про себя» – на страницах печати:

«Роль домработницы Анюты, чрезвычайно эффектная внешне, но сложная и трудная по содержанию, выпала на мою долю. Анюта по своему положению среди других действующих лиц напоминает мне сказочную Золушку, незаметную, презираемую замухрышку в начале фильма и неожиданно расцветающую, вырастающую в его конце.

Работая над ролью, я старалась создать образ простой обыкновенной советской девушки (непременно «советской». – Ю. С.) и играть так, чтобы зритель увидел в Анюте живого, понятного всем человека, а не напыщенную куклу, каких мы часто видим на экране. Оказалось, что искренность и простота игры на экране различны с театральной игрой. Понять и оценить эти различия мне помогли режиссер Александров и Чарли Чаплин теми отрывками картин, которые мне удалось видеть.

В создании образа Анюты я пользовалась системой Художественного театра, которую и изучила за свою семилетнюю работу в театре Немировича‑Данченко. Той же системой, которой я пользовалась в работе над образом Периколы и Серполетты в «Корневильских колоколах».

Поэтому я стремилась спеть Анютины песни не как вставные музыкальные номера, а передавать их как волнение чувств, переживание в мелодии:

 

И хочешь знать,

Что ждет впереди,

И хочется счастья добиться!

 

Энергичны слова припева Анютиной песни. Бодры и жизнерадостны ее поступки. Непреодолима ее любовь к новой счастливой жизни».

Это только про Анюту, которую потом актриса даже не видела, как помним, в списке своих безусловных экранных побед. Анюту, в работе над которой участвовали и система Художественного театра, и Чарли Чаплин, и, конечно, Александров, внушавший актрисе, как «непреодолима любовь ее домработницы «к новой (читай – советской. – Ю. С.) счастливой жизни».

Можно представить, как занимали мысли и чувства актрисы (во всяком случае, на бумаге) образы остальных, гораздо более полнокровных ее героинь! «Конечно, – скажет тот же Д. Щеглов, – бумага все стерпит».

Но с ним нужно или согласиться… или остаться при своем мнении.