ПЕРЕД ПОХОДОМ

 

 Темный неосвещенный туннель. Поблескивают рельсы в пляшущем свете электрического фонаря. Троица взгромождается на узкую платформу электродрезины. Синяя искра на мгновение с треском озаряет сырой свод. Мимо проплывает лампочка, горящая вполнакала.

- Как красиво, - говорит Писатель. - Темнота и ничего не видно... А вы в самом деле профессор?

- Да.

- Меня зовут... - начинает Писатель, но проводник прерывает его:

- Тебя зовут Писатель.

- Гм... - говорит Профессор. - А меня как, в таком случае?

- А тебя - Профессор, - отвечает проводник.

- Меня зовут Профессор, и я профессор.

- Польщен, - говорит Писатель. - Значит, я - писатель, и меня, естественно, все зовут почему-то Писатель. Представляете, как неудобно?

- Известный писатель?

- Нет. Модный.

- И о чем же вы пишете?

- Да как вам сказать... в основном о читателях. Ни о чем другом они читать не хотят.

- По-моему, они правы, - замечает Профессор. - Ни о чем другом и писать, наверное, не стоит.

- Они не совсем правы. Писать вообще не стоит. Ни о чем. А вы - химик?

- Скорее физик. - Тоже, наверное, скука, а?

- Пожалуй. Особенно когда долго не везет... Туннель позади. В предрассветной темноте, озаряемая искрами от тролля, электродрезина катит по насыпи.

- А у меня наоборот, - говорит Писатель. - У меня скука, когда долго везет...

- Это кому долго везет? - осведомляется проводник. - Ты же каждый день на скачках просаживаешься.

- Уважаемый Соколиный Глаз! - провозглашает Писатель. - Мы с Профессором говорим о совсем других скачках. Мы с ним скачем всю жизнь, и это называется у нас не стипль-чез, а отражение объективной действительности, или, говоря языком профанов, поиски истины. Она прячется, а мы ее ищем. Найдем, поймаем, побалуемся и скачем дальше. Верно, Профессор?

- Моя истина, во всяком случае, не прячется, - отвечает Профессор. - "Бог хитер, но не злонамерен".

- Дьявол, - поправляет Писатель. - Эйнштейн говорил - "бог", а имел в виду природу. А манихейцы говорили - "дьявол", и имели в виду дьявола. Так вот ваш дьявол, может быть, и не злонамерен: он как спрятал вашу истину в самом начале один раз, так и плюнул на нее. А вы ходите и копаете - то в одном месте, то в другом. В одном копнули - ага, ядро состоит из протонов. В другом месте копнули - красота, треугольник а-бэ-цэ равен треугольнику а прим-бэ прим-цэ прим. Вы неплохо устроились. А вот мой дьявол - другое дело. Он не сидит сложа ручки. Я истину откапываю, а он в это время с нею что-то делает. И получается так, что откапывал я истину, а выкопал дерьмо. Возьмите там какой-нибудь закон Архимеда... С самого начала он был правильный, и сейчас он правильный, и всегда будет правильным. Каждый может его проверить, пожалуйста. А стоит взять какой-нибудь расписной горшок восьмого века... Да в восьмом веке в него объедки кидали, а нынче он в музее стоит и вызывает восхищение лаконичностью рисунка и неповторимостью формы, и все вокруг ахают до тех пор, пока не выясняется, что никакого он не восьмого века, а сработал его одноглазый Гур и подсунул в раскоп для сенсации... И форма у него осталась неповторимой, и рисунок лаконичный, но аханье, как ни странно, стихает...

- Ну, вы неправы, - говорит Профессор. - Вы говорите о профанах и снобах...

- Ничего подобного, - говорит Писатель. - Я говорю о горшках. Я сам двадцать лет леплю такие горшки. И поскольку я писатель достаточно известный, то они восхищают книголюбов лаконичностью рисунка и неповторимостью формы. А лет через десять придет мальчик и в простоте душевной заорет про голого короля... А через сто лет - кто его знает? - явится другой мальчик и заорет "эврика!" по моему поводу. Что, и такие случаи бывали...

- Господи, - произносит Профессор. - И вы об этом все время думаете?

- Первый раз в жизни. Я вообще очень редко думаю. Мне это вредно.

- Я имею в виду, что невозможно, наверное, писать, например, роман и все время думать, как он будет читаться через сто лет...

- Конечно, невозможно. А с другой стороны, если его не будут читать через сто лет, на кой черт его писать..

- А деньги! - со злостью замечает проводник. - Ты за него не беспокойся, Профессор, ни о чем таком он не думает. О бабах он думает, о скачках, вот и все его размышления... Истина! Ты его лучше спроси, сколько ему за строчку платят!

Пауза. Потом Профессор тихонько говорит:

- Если все это так просто, то зачем он с нами в Зону пошел?

- Тихо... - говорит проводник.

Дрезина замедляет ход. Впереди из тумана надвигается какое-то полуразрушенное станционное строение.

- Приехали. - Проводник спрыгивает на шпалы. - Отдых!

- Фу-ты! - произносит Писатель, распрямляясь. - Ну теперь-то хоть можно хлебнуть?

На газете, расстеленной поверх платформы, стоят термос с кофе, бутылка спиртного, развернуты пакеты со снедью. Все трое усердно жуют, прихлебывая из складных стаканчиков. Теперь уже совсем светло, но туман не рассеялся, он такой же густой, как и раньше, только не молочно-белый, а зеленоватый.

- Вы для меня оба новички, - говорит проводник. - Я вас в Зоне не видел и ничего хорошего от вас не жду. Вы меня наняли, и я постараюсь, чтобы вы остались живы как можно дольше, а поэтому не извольте обижаться. Церемониться некогда. Буду просто лупить чем ни попадя, если что не так.

- Только, пожалуйста, не по левой руке, - говорит Писатель.

- Почему?

- Она у меня сломана в детстве. Я ее берегу.

- А... - Проводник усмехается. - А я думал - ты левша, пишешь левой. Ладно, тогда буду по голове. Как она у тебя с детства?

- Уж очень вы с нами суровы, - говорит Писатель и тянется к бутылке. Проводник перехватывает бутылку, накрепко завинчивает пробку и сует бутылку в карман куртки. - Эхе-хе-хе-хе, - произносит Писатель и наливает себе кофе.

- Тихо как, - говорит Профессор. Он задумчиво курит, прислонившись спиной к борту дрезины.

- Здесь всегда тихо, - говорит проводник. - До пулеметов далеко, километров пятнадцать, а в Зоне шуметь некому.

- Неужели пятнадцать километров? - говорит Профессор.

- Я и представления не имел, что можно так углубиться.

- Можно. Углублялись. Сейчас вот туман разгонит, увидишь, как они тут углубились. Длинный скрипящий звук доносится вдруг из тумана. Все, даже проводник, вздрагивают.

- Что это? - одними губами произносит побледневший Писатель. Проводник молча мотает головой.

- А может быть, это все-таки правда, что здесь... живут? - говорит Профессор.

- Кто? - презрительно бросает проводник.

- Не знаю... Но есть легенда, будто какие-то люди остались в Зоне...

- Болтовня это, а не легенда, - обрывает его проводник. - Никого здесь нет и быть не может. Зона это, понятно? Зона!

На протяжении этого разговора Писатель вертит головой, переводя взгляд с одного на другого. Он все еще бледен, но постепенно успокаивается.

- Я, конечно, понимаю, - говорит он, - что Зона - это именно Зона, а не лоно, не два газона и не три, скажем... э... бизона... Но на всякий случай я с собой кое-что прихватил.

- Что прихватил? - проводник уставляется на Писателя неподвижным взглядом. - Что ты там еще прихватил, чучело?

Писатель многозначительно похлопывает себя по заду.

- Дай сюда, - говорит проводник и протягивает руку.

- Зачем?

- Дай сюда, говорю! Писатель колеблется. Выражение многозначительного превосходства сходит с его лица.

- В Зоне стрелять не во что, дурак, - говорит проводник. - Дай свою пушку.

- Не дам, - решительно говорит Писатель, но сейчас же добавляет тоном ниже: - Мне нужно, понимаете?

- Понимаю, - говорит проводник неожиданно мягко. - Только на самом деле ничего такого тебе там не понадобится. Если долбанет тебя по-настоящему, то ничего тебе уже не поможет. А если прикует тебя или, скажем, прижжет, то я тебя вытащу. Мертвого - да, брошу. Ну, а живого - вытащу. Это я тебе обещаю. Зря денег не беру. Давай. Писатель нехотя вытаскивает из заднего кармана крошечный дамский браунинг.

- Там всего один заряд, - бормочет он. - В стволе.

- Поня-атно... - Проводник выщелкивает патрон и небрежно бросает оружие на шпалы. - В Зоне стрелять нельзя, - говорит он поучительно. - В Зоне не то что стрелять - камень иной раз бросить опасно. А у тебя? - обращается он к Профессору. Тот берется двумя пальцами за край воротника куртки.

- У меня на этот случай ампула.. - говорит он виновато.

- Чего-чего?

- Ампула зашита. Яд.

Проводник ошеломлен.

- Ну-ну, ребята!.. Нет, это... Вы что сюда - помирать пришли? Облегчиться никто не хочет? - Он соскакивает на шпалы. - Смотрите, потом, может, и некогда будет. Или негде...

Он отходит от дрезины и сейчас же скрывается в тумане.

- А действительно, зачем вы сюда пришли? Модный писатель, вилла... Женщины, наверное, на шею вешаются гроздьями... - Профессор смотрит на Писателя, высоко задирая брови.

- Это вам не понять, профессор, - рассеянно отзывается Писатель, подбрасывая на ладони складной стаканчик. - Есть такое понятие: вдохновение. Так вот: понятие-то у меня есть, а самого вдохновения нет. Иду выпрашивать.

- То есть вы что же - исписались? - негромко говорит Профессор.

- Что? А, да, то есть у меня его никогда не было. Да это не интересно. А вы?

Профессор не успевает ответить. Появляется проводник.

- Скоро пойдем. Укладывайтесь.