13. ТЕЛЕВИЗИОННАЯ АВТОКОММУНИКАЦИЯ

 

Если бессознательное столь важно для процесса общения, необходимо — хотя бы в общих чертах — рассмотреть, как оно "работает" при взаимодействии с ТВ. Начнем с конкретного примера. У Трюффо в одной из сцен "Американской ночи" режиссер Ферран, которого играет сам автор фильма, и старая актриса Северина ждут, пока декорацию подготовят к съемкам. Декорация изображает гостиную состоятельного дома, в камине разжигают огонь. Он и ассоциируется у Феррана с телевидением. Двойник Трюффо говорит: "...мне кажется, что раньше люди огонь смотрели так, как мы теперь смотрим телевизор. У меня создается ощущение, что человеку постоянно, особенно после ужина, необходимы движущиеся картинки". Слова Феррана заставляют вспомнить Гастона Башляра — в его книге "Психоанализ огня". Особая глава "Огонь и фантазия. Комплекс Эмпедокла" трактует почти о том же, что и Ферран, — о человеке, грезящем у каминного огня. Это особый огонь. Сам по себе он есть сила двойственная — и благодатная, и губительная. Пламя камина лишено грозных потенций, присущих огню как таковому; по выражению Башляра, оно — "огонь укрощенный". Пребывая в очаге, как в заточении, этот огонь "побудил человека к мечте, стал символом покоя". Мечтание же перед укрощенным огнем "сильно отличается от сна прежде всего тем, что ему всегда в большей или меньшей степени присуща сосредоточенность на объекте. И именно для грез возле огня, сладких грез, исполненных сознания блаженства, сосредоточенность наиболее естественна". Пылающий огонь, однако, не есть то, на чем сосредотачивается мечтающий, поскольку огонь не объектен, т. е. не является законченным, оформленным телом; огонь есть непрестанное движение и преображение, а потому, как говорит Башляр, смотрящий "видит в нем образ изменения — стремительного и наглядного" (Башляр Г. Психоанализ огня, М., 1992, с. 29, 32). В сущности, и Трюффо, и Башляр имеют в виду то, что Лотман назвал общением "я — я" или автокоммунккацией. Наиболее привычный и распространенный способ передачи информации — общение "я — он", где знания, имеющиеся у "него", или, говоря по экзистенциалистски, — у другого, поступают ко "мне", лишенному этих знаний. В сопоставлении с такой формой их движения автокоммуникация выглядит парадоксом: она не знает двух канонических участников акта общения, потому получается, что "я" передаю знания себе самому. Лотман отмечал однако, что при автокоммуникации задействованы не два, а три фактора. Во-первых, это "некоторое сообщение на естественном языке" — оно приносит значения, которые предстоит усвоить. Интериоризация их и должна вызывать сосредоточенность, о которой говорил Башляр. Во-вторых, к семантизированному сообщению подключается "некоторый добавочный код, представляющий собой чисто формальную организацию, определенным образом построенную в синтагматическом отношении и одновременно или полностью освобожденную от семантических значений, или стремящуюся к такому освобождению". В качестве примера дополнительных кодов у Лотмана выступает орнамент — он ритмически построен, следовательно — организован, не содержит значений, т. е. асемантичен; дополнительным кодом может служить и мелодия, которую воспринимающий слышит или напевает сам. К примерам Лотмана добавим каминный огонь Башляра — тот и асемантичен, и обладает своей ритмикой. Двойник Трюффо в "Американской ночи" сопоставлял телевидение с каминным огнем потому, что два указанных Лотманом фактора воссоединились в ТВ – передача является носителем значений и оттого семантична; мелькание же "картинок", равнозначное игре пламени, выступает как дополнительный — асемантический, ритмизованный — код. В его необходимости убеждаешься на опыте: бывают случаи, когда протяженное во времени событие, скажем, футбольный матч, фиксируется одной камерой, отчего исключается ритмическая смена "картинок" — воспринимать такую передачу утомительно и трудно. Вместе с тем ТВ часто использует и "однокамерную" методику: например, какой-либо выступающий долго фиксируется с одной точки в одном и том же ракурсе. Тогда функцию дополнительного кода берет на себя мимика или звучание речи.

Дополнительный код, являясь внешним, как бы "притянутым" к воспринимаемому тексту, "включается" не всегда, тем не менее задача у него важнейшая. Еще в начале века Фаддей Зелинский писал в исследовании о рабочей песне, что неритмичная деятельность быстро вызывает утомление, когда же она обретает организованность и мерность, то "возбуждение, рожденное ритмом, передается сознанию, которое начинает работать живей, энергичней, чем обычно". Повышенная активность будто жаждет быть использованной и действительно используется. Результатом деятельности возбужденного сознания оказывается третий фактор процесса автокоммуникации. Как подчеркивает Лотман, этот фактор образован втянутыми в адресованное самому себе сообщение и организованными по его "конструктивным схемам внетекстовыми ассоциациями разных уровней — от наиболее общих до предельно личных" (Труды по знаковым системам, вып. 6, Тарту, 1973, с. 236). Ассоциации всякого рода — то готовые и сформировавшиеся, то в виде своеобразных зародышей смысла, которому еще предстоит разрастись и расцвесть, то просто "подсознательные предчувствия" (Маклюэн) — содержались (будто в клетке или темнице) в глубинах психики. Их освобождение осуществлено не только ритмикой дополнительного кода: немало усилий "приложил" и основной текст — его "работы" бывает достаточно для тренированного, привычного к рефлексии сознания.

То, что ритмизованный, асемантический код функционирует как своеобразный катализатор, прекрасно показано у Пушкина в одной из строф "Евгения Онегина": "И что ж? Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен". Определенный психический процесс оказывается здесь доминантным: бурный, активный выплеск "внетекстовых ассоциаций", каковыми ощущаются "мечты, желания, печали". Ради их порождения и движения блокируется ввод новой информации ("глаза читали, но мысли были далеко"); печатный текст превращается в асемантический ряд — мерное чередование строк и знаков в строках, их черно-белая ритмика словно побуждают к движению причудливый, хаотичный рой ассоциаций, задают ему направленность и своей упорядоченностью поддерживает прихотливую динамику роя, не давая ей ослабнуть.

Отсюда явствует, что взаимодействие воспринимающего и воспринимаемого осуществляется на двух уровнях. На "нижнем", бессознательном, усваивается из текста или проецируется на текст то, что Бахтин назвал "эмоционально-волевым тоном", а выдающийся польский психиатр Антони Кемпинский "чувственным колоритом". Это — как бы единая магма, в которую погружены все смысловые компоненты сообщения, как бы единая окраска, наложенная на них. "Колорит" генерируется или автором текста, или воспринимающим. В первом случае он заранее встроен в текст. Некоторые виды искусства, как, например, поэзия, превратили такое "встраивание" в свой конструктивный принцип. В самом деле: поэтическое произведение возникает именно от наложения ритмической схемы, которой предопределяется "эмоционально-волевой тон", на словесный материал. Реципиент солидаризируется с имеющимся в тексте "колоритом" – словно авторизует его или навязывает свой собственный, функционирующий как фильтр, которым задается эмоциональная окраска воспринимаемого. Знаменательный эксперимент, в котором обе процедуры — и солидаризация с присущим тексту "колоритом", и наложение собственного – намеренно блокировались, осуществил когда-то Энди Уорхол. В его фильме "Сон" камера, не двигаясь, не меняя крупность плана и ракурс, шесть часов снимала спящего человека — столько, сколько длился сам сон. Из-за статичности и "бесстрастности" съемочного аппарата "картинка" будто застыла, т. е. не задавала эмоциональный "колорит", а зритель из-за той же "бесстрастности" изображения не мог навязать ему свой.

Фильм Уорхола — своеобразное доказательство "от противного" существенности и значимости "эмоционального колорита". В любом случае, т. е. будь "колорит" авторизован или навязан, он лежит в основе процессов, которые в психологии именуются проекцией и разрядкой. В случае проекции состояния психики "выносятся" за ее пределы и "прикрепляются" к внешнему объекту. Разрядка есть следствие проекции: спроецировав во вне собственный настрой, индивид испытывает облегчение, наслаждение или радость освобождения от них.

Взаимодействие психических энергий, кроме "нижнего", бессознательного уровня, проявляет себя на "высшем" — в сознании. "Мечты, желания, печали" пушкинского Онегина, принадлежат именно "высшему" уровню, поскольку возникли в ходе активной работы сознания. Вместе с тем, механизм проекции, столь активный на "нижнем" уровне, нередко действует и тут. Юнг вообще полагал проекцию чуть ли не основным процессом в деятельности психики. Коллективное бессознательное, по Юнгу, трансцендентно индивидуальному бытию с его частными, сугубо личными заботами. В силу своей трансцендентности оно есть вместилище обобщенных, отвлеченных образов, т. е. архетипов. Сознание зачастую проецирует их на эмпирические факты, отчего последние обретают масштабность и глубину. ТВ часто называют "электронной прессой"; если верить Юровскому, "публицистическая подсистема" является лидирующей в программе телевизионного вещания.

Информирование о фактах вкупе с определенной их интерпретацией, чем и занимается пресса, можно назвать политической пропагандой, как это часто делается. Согласно Юнгу, "своей высшей формы проекция достигает в политической пропаганде". Таким образом, механизм проекции активен как на самых низших, так и на самых высших уровнях психики. Активность зрителя в контактах с ТВ (хотя не только с ним) реализуется именно через посредство этого механизма.