1. НЕДОСТАТОЧНОСТЬ ФОРМАЛЬНЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЙ СПЕЦИФИКИ ТВ. ЛИЧНОСТНЫЙ ПОДХОД К ЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЮ

 

Телевидение бесповоротно и прочно вошло в жизнь современного человека; оно теперь — неотъемлемый и неизбежный атрибут существования людей. Однако обретенное им значение, т. е. его социальный статус, не идет ни в какое сравнение с теоретическим его статусом, иначе говоря — с углубленным, методологически обоснованным изучением ТВ. Не лишено оснований подозрение, что эти статусы пребывают в обратно пропорциональной зависимости друг от друга; т. е. чем активнее входит ТВ в социальную практику, тем меньше предпринимается попыток ответить на теоретически актуальный вопрос: "что такое телевидение?". Малочисленность и неубедительность попыток не в последнюю очередь связана с парадоксальной ситуацией, в которой оказалась телетеория, по крайней мере — отечественная. Дело в том, что она, по существу, утратила единый, цельный предмет изучения.

Раньше телетеория таким предметом обладала. В начале шестидесятых не только работников ТВ, или как тогда предлагали говорить — "телевизионистов", но и читающую публику очаровала изящная, типично "шестидесятническая" по складу мысли, книга Вл. Саппака "Телевидение и мы", центральная идея которой состояла в том, что со временем ТВ превратится в новое, невиданное по своим возможностям искусство. Из веры в чудесную метаморфозу "гадкого утенка" вырисовывался для телетеории ее собственный, специфический предмет исследования, а именно — "телевизионность", иными словами — те образующие "саму природу" телевидения потенции, на основе которых метаморфоза осуществится.

Саппак блестяще выразил своей книгой царившие не только в среде "телевизионистов" настроения, из которых выросла исторически первая в отечественной телетеории исследовательская парадигма — назовем ее парадигмой "телевидения-искусства". В ее рамках старательно выискивались грани "телевизионности" — телетеория кропотливо собирала черты и свойства, которые превратят это коммуникативное средство в новый инструмент художественной деятельности.

Парадигма "телевидения-искусства" несла предпосылки дезактуализации и распада уже в собственных своих основаниях – не только потому, что социальная практика отнюдь не готовила ТВ судьбу нового художества. Грани "телевизионности", с энтузиазмом выявлявшиеся, принадлежат по самому своему существу области формы, а та, в свою очередь, неразрывно связана с проблематикой языка, так как любая форма из него вырастает и в нем осуществляется. Всякое искусство обладает своим специфическим языком, в котором реализованы и развиты определенные потенции естественного языка, как его называют лингвисты. Литература, к примеру, выбрала письменное слово, театр — устное слово и жест, живопись — цвет и линию. На базе этих — естественных – средств общения сложились художественные языки упомянутых искусств.

Кино попало в их семью, поскольку нашло свою, незаполненную нишу среди существовавших художественных языков. От инженеров-изобретателей оно получило богатый набор средств выражения. Естественный язык кинематографа — движущиеся изображения — есть нечто промежуточное между языками театра и живописи. Так же, как изобразительные искусства, кинематограф преобразует воспроизводимую реальность в "картины", от театра он унаследовал звучащее слово и жест. У кино и телевидения — общий, один и тот же язык движущихся изображений, хотя и реализуемых иначе в плане техническом. Эта общность сделала исследовательскую перспективу, которая была задана парадигмой "телевидения-искусства", довольно ограниченной и куцей, ибо все попытки доказать самобытность ТВ как носителя страстно взыскуемой "телевизионности", упирались в проблему общего с кинематографом языка. Оттого телетеория вынуждена была прийти к выводу о существенной близости между ними. Различия обнаруживались чисто количественные, а не качественные. В результате парадигма "телевидения-искусства", отнюдь того не желая, привязывала "телевизионность" к эстетике кинематографа, отчего итогом ее усилий стало убеждение, что ТВ — тот же кинематограф, но чуть лучше или чуть хуже. В шестидесятые годы распространенным было мнение, что ТВ – это "малоэкранное кино", а, значит, несовершенное, вторичное. Иной, прямо противоположный взгляд отстаивала нашумевшая в телевизионных кругах работа С. Муратова "Кино как разновидность телевидения" (1971). Ее автор тоже не искал сущностные отличия ТВ от кино: в равной мере и для него ТВ — тот же кинематограф, но получше — не в силу каких-либо эстетических или прочих достоинств, а потому лишь, что телевизионное вещание собирает аудиторию на несколько порядков большую, чем это делает фильм, демонстрирующийся по кинозалам. В общем, и у Муратова, патетически отстаивавшего превосходство ТВ, оно сопоставлено с кинематографом лишь на основе критериев чисто количественных, причем — исключительно коммуникативных, а не каких-либо иных, для теории более существенных.

Подобные сопоставления совсем не задавались вопросом первостепенной важности: зачем при наличии вполне удовлетворительно функционирующего кино люди решились продублировать его "чуть лучшим" или "чуть худшим" кинематографом? Конечно, дорогостоящее и сложное технически ТВ создавалось не только ради большего охвата "аудитории: на деле разница в охвате не столь велика — фильмы, пользующиеся интегральным успехом, собирают аудиторию отнюдь не меньшую, нежели лучшие передачи телевидения; аудитория же рядовых передач, как свидетельствуют рейтинги, тщательно выводимые социологами, вполне сопоставима с кинематографической. Выяснить, зачем понадобилось новое коммуникативное средство, можно лишь в том случае, если будет найден ответ на вопрос, который кажется отвлеченным и чисто академическим, а именно — "что такое телевидение?". Таким образом, выходит, что сама социальная практика настоятельно нуждается в отвлеченной теории. И хотя парадигма "телевидения-искусства" вроде бы искала подобный ответ, однако, натолкнувшись на неразрешимый в ее рамках вопрос о языке и будучи ограничена областью формы, не осуществила стоявшую перед ней задачу.

Взамен этой парадигмы постепенно утвердилась другая – ее следовало бы назвать парадигмой "трех телевидений". Она исходит из предпосылки, что внутри программы вещания мирно уживаются три относительно самостоятельные подсистемы, три типа программ, соответствующих, как отмечал А. Юровский в книге "Телевидение — поиски и решения", изданной дважды, что несомненно свидетельствует о ее значительности, "трем родам сообщений: публицистическому (в жанрах репортажа, комментария, очерка, в форме выпуска новостей и т. д.), художественному (в жанрах драмы, оперы, в форме концерта и т. д.), научному (в жанре лекции, в форме урока и т. д.)". Подсистемы неравноценны у Юровского, но иерархически ранжированы: ведущей, лидирующей названа подсистема публицистическая, другие лишь дополняют и оттеняют ее. Тем самым в рамках этой парадигмы ТВ оказывается, по определению Юровского, "новым видом, составной частью журналистики", а потому "задачи, стоящие перед печатью и радиовещанием, стоят ныне перед тележурналистикой", а, в сущности — перед телевидением как таковым.

Парадигма "трех телевидений", выдвигая во главу угла функцию информирования, знаменует собой окончательный разрыв с надеждами на превращение "гадкого утенка" в новое художество. Однако и эта парадигма – при всем кажущемся радикализме ее разрыва с прежней — недалеко ушла от покинутой, так как подобно ей зациклена на проблемах формы, в которой теперь подчеркиваются не черты, отличающие ее от других, а черты, роднящие ее с другими формами. В силу подобного родства ТВ оказывается одним из видов журналистики, одним из видов кино или театра, одним из видов популяризации знаний. Естественно, телевизионные "виды" отличаются от других членов тех же семей лишь второстепенными чертами, которые навязаны каналом подачи, а не сущностными и конститутивными. Будучи рассредоточено по этим трем семьям, ТВ перестает существовать как самобытный, имеющий собственную онтологию феномен и, соответственно, телетеория утрачивает свой собственный, единый и цельный предмет исследования, каковым — в облике" телевизионности" — обладала совсем недавно. Она вынуждена становиться теорией журналистики, теорией кино или театра, теорией научной популяризации, отчего кардинальный, важный не только теоретически, вопрос о сущности ТВ как такового вообще снимается с повестки дня.

Наша работа задумывалась с целью вновь собрать воедино "расползшееся" по разным подсистемам телевидение. Такое собирание возможно только в том случае, если будет найдено приемлемое решение вопроса о сущностной специфике телевидения. Для поисков же этого решения необходимо выйти за пределы круга формальных изысканий, в котором столь прочно и столь тщетно увязла телевизионная теория. Реализованный нами выход "за пределы" состоял в том, что на роль собирающего, консолидирующего "расползшееся" телевидение фактора мы выбрали индивидуального зрителя, которому и адресованы все без исключения передачи ТВ. К какому "роду сообщений" не принадлежала бы каждая отдельная передача, сколь радикально не различались бы они по формальным свойствам, тем не менее любая и всякая из них поступает к зрителю благодаря тем процедурам и механизмам общения, которые присущи телевидению и только ему, так как образуют саму его "природу". У кино, литературы, театра, живописи эти процедуры и механизмы свои, решительно отличающиеся друг от друга. В равной мере, собственными, не заемными процедурами общения располагает и ТВ — в этом направлении, как нам представлялось, следует искать его специфику, а не в кругу форм и эстетических канонов.

Зрителя, ради которого телевидение реализует свои "природные" процедуры и механизмы общения, мы рассматривали в совершенно определенной перспективе. А.Я. Зись указывает в своей книге "На подступах к общей теории искусства" (М., 1995, с.153 и след.), что так называемая "рецептивная эстетика" различала" внутреннего" и действительного воспринимающего. Первый как бы "встроен" в предлагаемый аудитории текст — тот словно заранее ощущает своего реципиента и соответственным образом перед ним развертывается. О подобной развертке можно говорить даже применительно к живописи, картины которой, казалось бы, сразу, во всей полноте содержащихся в них образов, открываются взгляду зрителя. Но даже и там многочисленны метки и указатели, направляющие взгляд реципиента по некоторому, заранее спланированному маршруту. Следовательно, картина априори, до действительной встречи с реципиентом, по-своему "мыслит" его, имея собственное о нем представление. Аналогичным образом и телевидение как таковое, т. е. еще до распада на подсистемы, а точней — поверх присущего ему многообразия форм, имеет "встроенную" в его инженерные решения и способы функционирования, собственную, только ему присущую концепцию зрителя и в полном соответствии с этой концепцией к нему обращается. Действительного, реального реципиента изучают психология и социология — к результатам, ими достигнутым, мы обращались по мере надобности. Главным образом нас интересовал "внутренний зритель" телевидения, изначально встроенный в него как средство коммуникации. Здесь необходимо уточнение. На профессиональном жаргоне "телевизионистов" внутренним называется тот зритель, который виден в кадре при трансляции какого-либо многолюдного события — концерта, ток-шоу или митинга. Чтобы различать две, принципиально разные категории внутреннего зрителя, мы будем использовать кавычки, если понятие употребляется в том смысле, который ему придает "рецептивная эстетика".

Мы не тешили себя надеждой, что исследовательская ориентация на "внутреннего зрителя" исчерпывающе и окончательно разрешит проблему сущностной специфики телевидения, т. е. его онтологии. Нельзя, однако, не согласиться, что "внутренний зритель" гораздо органичнее связан с этой спецификой, чем то множество форм и выразительных средств, которые с упорством, достойным лучшего применения, выдавались теоретиками за исключительно и подлинно телевизионные и которые ТВ изживало по мере своего развития. Оттого следует полагать, что, ставя во главу угла "внутреннего зрителя", мы делаем немаловажный шаг в разрешении проблемы "что такое телевидение?", а кроме того предлагаем телетеории ее собственный, только ей присущий предмет исследования, каковым могут быть взаимоотношения "внутреннего" зрителя с изображаемым миром.

Вместе с тем, ориентация на него означает, что наш подход к ТВ является феноменологическим, так как феноменология, согласно одному из множества ее определений, есть "анализ того способа, каким вещи даны в представлении и восприятии" (ФЭ, т. 5, с. 314).

В концепции "внутреннего" зрителя, присущей телевидению, будто сконцентрированы процедуры и механизмы, посредством которых телевидение "дает себя" представлению и восприятию аудитории.