ЧАСТЬ 1 Некоторые сцены из Алиной жизни после ухода сына

 

Одна.

Комната Али на рассвете. Она пока спит.

Без сына Аля стала сама как ребенок. Что она была за человек – наивный и нелепый. Человек, который забыл и забросил себя. Увидевшего ее во сне поражало лицо старенького ребенка, обиженного, терпящего несправедливость. Лицо, уже несколько подпорченное вечной болезненностью, отстраненное – лицо само по себе. «И уже никто мне не нужен, – как бы говорило оно, – уйдите от меня. Я сама». И страшная жалость охватывала смотрящего.

Перед самым рассветом она начинала просыпаться. Испуганно моргать глазами и смотреть в упор на будильник. И так до самого звонка через каждые полчаса она приглядывалась к стрелкам, все более распаляя себя и раздражаясь. К утру у нее было совсем нервное, помятое лицо. Она все‑таки с трудом вставала, накидывала короткий старый халат и шла умываться, даже не взглянув на свое отражение в зеркале.

Ставила на огонь разогревать себе чайник и надолго уходила в комнату, чтобы там, одеваясь, задумываться о чем‑то, сидя на стуле. Лицо ее «прочищалось», одно плечо задиралось выше другого, глаза не мигали. Света она не зажигала, ориентируясь по памяти. (Рассвет еле брезжил.) Она надевала ту же одежду, которую сняла с себя вчера и оставила брошенной в кресле.

А если было холодно, она доставала из шкафа совершенно несовместимую по цвету с ее кофтой фиолетовую жилетку и, не глядя, надевала сверху.

И как ни характерно для некоторых людей безразличие к себе, это совсем не подходило ей, Але. Ей вот‑вот исполнялось тридцать девять лет.

С утра она рассмешила свою мать. Та, отсыпаясь днем, рано выходила пить чай и смотреть на дочь. На этот раз мать вышла, выключила полувыкипевший чайник и села в углу, дожидаясь.

Во время чаепития Аля так о чем‑то призадумалась, что выронила ложку и тут же стала доставать ее из‑за стола. Опустившись на оба колена, она уже подняла ложку, но отвлеклась. Под столом лежало объемное черное пятно. Аля остановилась, не понимая, что такое? А потом, низко нагнувшись, стала ощупывать его пальцем, пока не поняла…

Поступок, совершенно ребячий, ничуть не разыгранный, а искренний, подсмотрела мать и зачем‑то громко стала хохотать. Зная, что Аля может обидеться, мать все‑таки не успела подумать об этом и не сдержала себя.

И вот в чем проявилась Алина «испорченность» жизнью – ее лицо искривилось. Она тут же разозлилась, распаляясь в одну секунду. Повернув свое покрасневшее лицо, она несколько раз повторила: «Грубая женщина!»

– А сама‑то какая! – ответила мать, одновременно и с жалостью и с гневом оглядывая ее.

Работала Аля в полуподвальном помещении с длинным коридором, крытым серым жирным линолеумом. По стенам стояли лавки для больных. Лампочки мигали над низкими потолками. Все в этой поликлинике, поработав год, жаловались на головные боли.

Аля имела свой отдельный шкафчик. Там у нее хранились тапочки на смену и белый халат. Рассеянно посматривая по сторонам, она шумно скидывала с ног сапоги.

Низко опустив голову, засунув выше запястий руки в округлившиеся карманы, она проходила мимо посетителей. И никогда не придерживала за собой дверь в кабинет по рассеянности. Все знали, стук означал ее появление. Все в кабинете на мгновение поднимали головы и, досадуя, тут же отворачивались, лениво здоровались кивками. Из этого следовало – все были уже давно на месте, уже работали, а она приходила позже всех. Чувствуя их неприязнь, она тихо‑тихо проходила к своему столу.

К концу рабочего дня пришел мужчина лет сорока.

Это был подполковник в отставке, Анрик, которого она знала уже лет десять. Он часто приходил к ней подлечиться, но сегодня он пришел без звонка, непонятно зачем.

Он взял тон развязного «своего человека со всеми». Это был единственный мужчина, с которым Аля часто виделась, хотя и не по своей инициативе. С годами она потеряла к нему всякий интерес и уважение и только немного удивлялась и по привычке выполняла все его просьбы.

В отставку он вышел год назад и стал ходить в штатском. Из жадности он не купил себе новой одежды и донашивал старое. И если бы не военная привычка к порядку, подтянутости, чистоте, наряд его мог бы вызывать жалость или недоумение. Один и тот же пиджак (от «привычки» сидеть на одном и том же теле он в точности повторял фигуру Анрика, а полы его даже закруглялись по бедрам), коротковатые, узкие брюки, перешитые из военных, и неизменная тряпичная сеточка в руках. На дне ее болтались ключи.

Анрик был одинок и редко жил у себя дома. Он всегда появлялся откуда‑то и загадочно скрывал, у кого он живет. Но он появлялся веселый и, как определяла Аля, «чистенький».

Анрик подходил к Але и широко улыбался.

В метро Анрик стал жаловаться, морща белый ровный лоб:

– Я так устал. Я бы где‑нибудь прилег. Я пойду посплю, пока мы доедем. И где бы сесть? – Освободившееся место было в трех шагах от него. Он жалобно посмотрел на Алю.

– Иди, иди, садись, конечно, – поняла она его, пожалев, – я не хочу сидеть. Я привыкла стоять. Иди, что ж ты?

Он как раз этого и хотел, но замялся, а потом пошел, сел и тут же закрыл глаза. Але не пришло и в голову обидеться, она только, чтобы не стоять рядом с ним, отошла к окну.

Их разговор в кухне.

Анрик: Я люблю чай из простого стакана с подстаканником. Подстаканника у тебя нет?

Аля: Да нет. У матери где‑то есть…

Анрик (очень расстраиваясь каждый раз, что нет подстаканника): Это нас армия приучила. А знаешь, к чему она нас еще приучила? (Восторженно.) Нас, мальчишек еще тогда?

Аля: Ну, к чему?

Анрик: К подсолнечному маслу! Я, знаешь, как ел, и теперь так есть люблю! В суп обязательно подливаю масло и в кашу гречневую. С ним мне все вкусно. Хочешь, попробуй. Даже обязательно попробуй.

Аля морщится.

Анрик: А‑а‑а‑а, вот так‑то, деточка! (С превосходством. Смотрит очень внимательно, заварился ли чай. Нет, еще недостаточно хорошо, это можно прочитать по лицу Анрика. Он захлопывает крышку и деловито спрашивает): А варенье какое‑нибудь, хозяйка, дашь?

Аля: Дам.

Анрик: А‑а‑а‑а‑а! (Очень довольный.) Я люблю чай крепкий, только что заваренный. Ты что себе чашку не поставила? Ставь!

Аля: Да я не пью, это ты пьешь, а я не люблю.

Анрик: А где мамаша? Тогда я с мамашей попью, зови ее сюда! Эй, небось опять бока пролеживает!

Аля: Не надо ее звать.

Анрик (наливая с наслаждением заварку, втягивая носом ее запах): Опять что‑то? Надо с ней побеседовать! (С неослабеваемой энергией реагирует на все.)

Аля: Мне тут ее подруга звонила из другого города и начинает вдруг отчитывать меня. Как вы себя ведете со своей мамой, вы ее довели, она мне письмо написала, пожаловалась. Все письмо пропитано слезами, что ей жизнь не мила и что она хочет повеситься.

Анрик испуганно смотрит на нее.

Аля (уже распаляясь): Ты представляешь мое состояние? А я об этом даже ничего не знаю. Хоть бы она это как‑то выразила, а то такая довольная ходит, а на меня пишет… Нет, я не понимаю. Я ведь и не подозреваю!

Анрик (задумываясь): Нет, она этого не сделает. Она очень жизнелюбивая женщина. (Он трясет руками и плечами, показывая, какая она женщина.) Я бы с ней вообще после этого не разговаривал.

Она сидит некоторое время молча. Анрик занят: он маленькими глотками отпивает, как дегустатор, чай и устало улыбается. Аля сидит у окна и рисует себе что‑то шариковой ручкой на ладони. В доме очень тихо.

Анрик (наливая из чайника последние капли в чашку): А что твой доклад?

Аля (испуганно вздрагивает, видно, что это для нее больная тема. Она начинает беспокоиться, торопливо объяснять): Надо, надо писать. Надо сесть. Только зачем мне поручили? Я докладывать не могу, мне просто плохо становится. Ладно, не напоминай, надо, надо.

Анрик: Ладно, тогда вот что (он тянется к своей сумке, достает оттуда кулек, из него – брюки. Разворачивает прямо над столом и начинает рассказывать), вот они мне уже жмут страшно. Я понял, что вот тут, в поясе, надо надставить. Вот, гляди, пожалуйста, не отвлекайся, вот тут надставить. Я принес нужный кусочек материала, и ты вот тут расшей и прострочи. Я тут долго разбирался, и ты, как женщина шьющая, должна разобраться. Первое, тут отрезать…

Анрик уходит. Мертво в квартире. Аля, не зажигая света, подходит к двери матери. Прислушивается, но там – ничего. Непонятно. Она открывает дверь и всматривается в темноту. Шторы в комнате не закрыты, из окон несет сквозняком.

Потом она различает, что мать смотрит на нее почти в упор со своей «панцирной» кровати и молчит. Аля недоуменно пожимает плечами и говорит первое попавшееся:

– Ты жива тут?

– Жива, жива, – отвечает мама. При этих словах кровать под ней покачивается и скрипит.

– Ага. А то… тихо, – и Аля закрывает дверь.

Она идет к себе. Зажигает верхний свет. На столе посреди комнаты стоит швейная машинка. Разложены какие‑то недошитые вещи. Стулья и тумбочка – все со стопками сложенных платьев, тетрадок, журналов.

Аля слышит, как пищат полы в коридоре. К ней заглядывает мать как ни в чем не бывало. Ее лицо оживленно, ей очень любопытно, чем занимается Аля. Аля понимает это и тут же оскорбляется. Мать стоит и не решается даже войти, но все поглядывает с робкой улыбкой примирения.

– Мама, – слабо говорит Аля, – что ты?

– Да я хотела спросить, можно у тебя взять твое молоко? Аля не понимает, то ли это какая‑то полуигра, то ли все, что говорит ей мать, надо расценивать как сложившиеся отношения.

– Зачем ты спрашиваешь? – еще тише говорит она, но даже не может поймать взгляда матери, та уже что‑то рассматривает на стуле. – Бери, конечно.

Они вместе выходят из комнаты. Мама уходит явно неохотно.

– Ты что, не хочешь уходить? – наивно спрашивает Аля. – Что ты хочешь посмотреть?

– Я? – Та снисходительно и хитро смотрит на нее. – Я уже все посмотрела, – расценивая это как свой успех, отвечает она. – Ты опять ничего не сделала, все так же на прежних местах.

– Я еще успею. Мне некогда, я потом сделаю. И отстань от меня, пожалуйста!

Аля закрывается в ванной комнате. Здесь тепло, течет вода, шумит, ярко‑желто светит лампа. Аля принесла с собой настольные часы, бутерброд, воду в стакане и книжку, уже всю нечитанную много раз, раздувшуюся и покореженную от воды. Она ложится с ней в полную ванну, загораживается занавеской и начинает читать.

Она долго листает книгу. Не может решить, откуда начать. Наконец она останавливается где‑то на середине.

Вдруг кто‑то начинает трясти дверь снаружи. Аля вздрагивает, половина книжки опускается в воду. Эта ее неловкость проклятая, она даже не знает, куда ее положить, так как табуретка заставлена стаканом, часами и тарелкой с объедками. Ведь ей было так хорошо здесь, и тут раздается громкий панический голос мамы:

– Аля, Аля! – Мощные рывки за ручку так, что образуется щель туда, в черноту, в квартиру.

– Что? – спрашивает Аля. Старуха, удивляясь ее спокойствию и кротости, кричит: – Открой, тебе звонят!

Действительно, им звонили очень редко. Аля вышла и больным голосом спросила:

– Алле?

– Алле, – слабо отозвались на том конце. И молчание.

– Алле. – Аля села на стул, прижимая к мокрым волосам трубку.

– Алле, Аля? – Очень ровный, невыразительный голос этот нельзя было спутать ни с каким другим.

– Лена, это я.

– А, – с длиннейшими паузами проговорили там. – Здравствуй. Это я, Лена. – И опять молчит. С ней нельзя было разговаривать, не задавая никаких вопросов. Она просто молчала и дышала в трубку, как будто отключаясь и вообще ничего не думая. Но за этим ее молчанием стояли страннейшие и интереснейшие мысли и нерассказанные истории.

– Ну, что, – четко выговаривая каждое слово, начала Аля, зарядившись терпением, – как ты живешь? – Аля краем глаза видела, как мать, сокрушенно качая головой, заходит в ванную, пока ее нет. Она отмахивается от пара, наполнившего комнату, и вскрикивает, вынимая из раковины книжку…

– Странно, что никто друг другу уже не радуется, – заметила Лена глухим нерадостным голосом.

Аля задумалась над ее словами. Потом она опустила голову и вежливо ответила:

– Нет, я о тебе часто вспоминаю. Это правда. Просто со мной что‑то происходит, все очень плохо, я совсем одна. – Простодушно начала она оправдываться. – Что ты молчишь? – уже чуть раздраженно спросила она.

Лена не торопилась с ответом.

– Подожди, – сказала она. – Я сейчас принесу радио.

– Радио? – удивилась Аля. – Ну, принеси.

Лена долго отсутствовала, вернулась, тяжело дыша, стала крутить ручку настройки:

– Сейчас, – времени для нее не существовало. – Ну, вот. – Она нашла музыку. – Нет, – ей что‑то в ней не понравилось, она перевела на «человеческие голоса» и стала говорить параллельно с ними: – Я не могу… здесь…

– Не можешь говорить, да?

– Не кричи. Мать тут только и горазда подслушать. – И она стала, верно для конспирации, произносить ничего не значащие слова. – Ага, ага, ха‑ха, – тем самым выводя Алю из себя.

– Кто там? Уже ушли?

– Нет. – Голос у Лены был низкий, тупой, выматывающий. – Родственница прошла. Ходит. Ну, что ты здесь ходишь? – Аля услышала, как она стала притворно‑ласково обращаться к кому‑то. – Скрылась.

– Ты мне что‑то хотела рассказать? – громко, как к глухой, обратилась Аля.

– Да! Да! – вдруг с волнением низким плюющим шепотом зачастила она, – хочу. – И она счастливо засмеялась, не разрешая себе произнести большего по телефону. Але передалось ее волнение и счастье, она засмеялась и сказала:

– До чего мы дошли, стали радовать только такие ничтожные… – она не могла подобрать определяющего слова, – штучки!..

– Я вчера прыгала через ров с одним человеком, – все‑таки осмелела Лена. – Тоже было хорошо. Я расскажу. Давай завтра.

– Давай погуляем где‑нибудь!

Они встретились днем в одном из городских парков и ходили друг за другом по дорожке, разговаривая. Внешне они составляли полную противоположность. Лена была большая, высокая, даже дородная женщина лет тридцати трех, а впрочем, нельзя было точно определить ее возраст.

И если лицо Али было совершенно детское – беспомощное, растерянное, обиженное, то у Лены на гладком лице сохранялось одно и то же застывшее «мощное» выражение. Если она и морщилась, то только едва‑едва заметно, между бровями. А так никаких сомнений на ее лице не отпечатывалось, одна лишь медленная мысль и упорная сила. Именно этой силой оно и притягивало к себе. Его можно было бы назвать и красивым: смуглое, но с какими‑то желтыми пигментными пятнами, черные брови вразлет, большие глаза, узкие, ярко и неровно накрашенные губы, полный, круглый подбородок, открытый чистый лоб и едва намечающиеся под глазами тени.

Одета она была в совершенно немодное платье из такой материи, из которой делаются платки с бахромой – яркие цветы были раскиданы по светлому полю. И оттого, что платье было светлое, бросалась в глаза его несвежесть. Оно обтягивало всю ее полную фигуру, а на коленях были болячки, которые постоянно бывают у детей…

При всей своей косноязычности, исходящей от нее нерастраченной энергии Лена завоевывала внимание и вызывала бурю эмоций у своей подруги.

– За мной стал ухаживать один мужчина, – Лена говорила без интонаций. – Он, наконец, не такой старый, как все мои кавалеры, – она ухмыльнулась. – Правда, он худенький и вот такого роста, – она показала воображаемого человека ростом где‑то себе по нос.

– Такой незначительный? – подивилась наивно Аля. Глаза ее светились чисто женским любопытством.

– Да, он незначительный, – бесстрастно и жестоко согласилась Лена, – но я решила не замечать этого, потому что мне с ним интересно, и он очень умный и изучает искусство…

– А он кем‑то работает?

– А ты знаешь, я и не спрашивала, нет, я спрашивала, но он виляет. – Тут она сделала глубокую мрачную паузу. – Я вот еще знаю, что он где‑то в массовках снимается, это его интересует, хотя я подумала, что несолидно. Да, он очень неверный и вилючий. Но мне показалось, что он так чисто ко мне относится. И всегда встречается со мной и водит меня гулять то в парк, то еще куда‑то. Вчера он подавал мне руку, чтобы я не упала, когда мы там нашли один ров. – Лена остановилась и неожиданно перешла к другой теме, но, видно, для нее это было все о том же… – Как бы ты мне посоветовала, я хочу избавиться от одного человека. Я всеми силами возненавидела его. Я ненавижу и презираю его, и мне даже нисколько его не жалко, потому что он подл, мерзок, он – чудовище.

– Какое еще чудовище? – Аля очень была удивлена. – А зачем его убивать? Я ведь так поняла?

Лена кивнула, удивляясь простоте этих слов.

– А что он такого сделал? – сворачивая с дорожки к деревьям, спросила Аля.

– Сейчас, сейчас все расскажу, – тупо проговорила Лена. – Меня прямо захлестывает, и я не могу по порядку. Ну так вот, этот мужчина. Давай я тебе расскажу всю правду. Он слабый, безвольный, неверный, это я правильно про него догадалась с самого начала. Он потом мне сам признался в этом и рассказал, какой он дурной человек… Но дело все в том, Аля, что я, кажется, его полюбила и теперь ничего не могу с собой поделать, и он мне говорил о своем чувстве. И я ему ничего такого не позволяла, я вообще очень строга к этому и ни‑ни, но я стою с ним где‑нибудь чуть ли не в подворотне, я, взрослая, и не могу с ним распрощаться, а он такой хитрый… Я и стала приводить его в дом к нам. – Тут она замерла и стала оглядываться вокруг. Было пусто. Они зашли уже вглубь парка.

– А ты знакома с моей матерью? – как бы невзначай спросила Лена, проходя вперед и не оборачиваясь.

– С твоей мамой? Я же никогда не была у тебя, но, кажется, видела… Она такая у тебя веселая. Очень хорошая, – вспоминала свои смутные впечатления Аля.

– Да, она веселая и молодая еще…

– А сколько ей?

– Пятьдесят, – сухо ответила Лена и отвернулась.

Аля поняла, что она сказала что‑то не то, и замолчала.

– Сколько я ее помню, – заметила Лена, – она все время брови брила, и эти места, надборовья, у нее всегда блестели.

– Ха! Да подумаешь, какая ерунда! – рассмеялась Аля, но осеклась, заметив, что Лена совсем помрачнела.

– Я хочу тебя пригласить к нам, – сказала она, – и ты увидишь, какая она хорошая на самом деле и какая она… – И тут Лена задрожала.

– Что с тобой? – Аля приблизилась к ней. Что‑то жалкое и человеческое промелькнуло на лице подруги.

– Дело все в том, – заявила Лена, – что я как‑то спряталась за занавеску, и никто не знал, что я дома. И он, этот мужчина, который за мной ухаживает, пришел к моей матери, и они смеялись надо мной. Вот что! И я пришла тебе сказать…

– Не верю, что ты рассказываешь…

– Ты мне не веришь? Я спрячу тебя, и ты увидишь, потому что он приходит к ней постоянно, а ты говоришь… – И тут губы ее задрожали.

– Да это какой‑то бред, – тряхнула головой Аля.

– Нет, ну я тебя приглашаю за занавеску!..

– Да ты что, мне неудобно, разве так делают?

Далее разговор не имеет смысла приводить. В Але победило сострадание к подруге, вместе с тем что она совершенно во все рассказанное не поверила. И она согласилась пойти с Еленой за занавеску, чтобы не оставлять ее без участия.