ЧАСТЬ 3 Возвращение к первой подруге, Елене. Сцена за занавеской

 

Женщины поднимались в лифте. Аля была одета совсем небрежно, а в ее раскрывшейся сумочке Лена увидела ломтик ссохшегося лимона между страницами книги. Аля любила пить чай обязательно с лимоном, и, когда он у нее был, она возила его с собой, даже по половинкам. Лена покачала головой, оглядела ее и спросила:

– Что же ты никак не приоденешься? Все хуже и хуже. – Она пошевелила пальцами в карманах своего пальто.

Аля вздохнула, придумывая ответ:

– Нет средств, – сказала она и посмотрела в потолок, потому что знала, что иногда ее взгляд почему‑то вызывает сочувствие.

– Понятно. – Лена взяла ее за руку выше локтя и вывела из лифта.

Лена включила свет в маленьком коридорчике. Сразу со всех сторон прямо в лицо полетели мухи. Это были редкостные зимние мухи, расплодившиеся в квартире от тепла и духоты. Лена сняла с себя короткую шинель и увидела, что Аля не раздевается и думает о чем‑то нехорошем.

– Что стоишь? – Лена толкнула ее. Аля сняла перчатки, погляделась в овальное зеркало, повешенное очень высоко, не для ее роста, сняла пальто, не вешая.

– Идем, – сказала Лена, взяв его у Али из рук, и, вся подавшись вперед, пошла в темную комнату. Аля старалась идти не за ней, а по стенке, вернее в темноте. Достигнув штор, плотных на ощупь, края покрывали пол, Лена отогнула их, уложила, утрамбовала на подоконнике пальто и позвала за занавеску Алю. Они присели, уперевшись носками в пол.

– Я скажу, оставь меня. Оставь, пожалуйста. Замолчи, не подходи ко мне, можешь со мной не разговаривать… – шепотом сказала Аля, схватившись за шею.

– Что такое? – переспросила Лена.

– Это я скажу… матери, а потом сделаю паузу и продолжу, глядя ей прямо в глаза, хотя это так бессмысленно, потому что она… такая примитивная, состоит из одних хитростей, но жизнь‑то она мне попортила. Я скажу, не мучь меня… – Аля повернула к ней свое худое личико и опять задумалась, не кончив фразы.

Через некоторое время она опять прошептала:

– А ты слышишь, что‑то пищит? Слышишь?

Лена приглядывалась.

– Это часы, – сказала она. – На столе. Они перестали ходить, но начали вот так… – Лена опять с трудом подбирала слова, при этом не делая жестов, не меняя напряженного выражения лица и неудобной позы. – Их надо встряхнуть, – заключила она, но для этого надо было выходить из‑за занавески; осторожность и волнение охватили Лену, и она осталась тихо стоять рядом с подругой. Но теперь ее стал мучить писк, о котором напомнила Аля.

Вдруг в прихожей что‑то грохнуло, сквозь дырки занавесей они увидели желтый свет, и обе женщины схватились друг за друга, как бы боясь, чтобы одна из них не выбежала наружу. И вскоре стало– отчетливо слышно, что там кто‑то не один. Ударились об пол упавшие сапоги, и разговорчивая Аля подивилась, что все это проделывалось без единого звука, молча, как‑то тайно.

А потом она услышала вздохи, глубокие и тяжелые. Свет эти люди не зажигали и вошли в комнату совсем близко к занавескам.

Але с каждой секундой становилось все тяжелей и тяжелей стоять и сохранять тихое дыхание, и теперь уже не приходило в голову, что можно опять присесть на подоконник. Она услышала, как кто‑то по‑мужски ударяет пятками по полу. «Ведь женщина не может ходить и бить ногами в пол с такой силой», – пронеслось в ее голове. Она со стыдом заглянула в дырку в занавеси и сразу увидела поблескивание предметов на круглом столе; переведя глаза, Аля заметила женщину на стуле у стены с открытым свежим лицом, насколько можно было судить в сумерках комнаты. Она приглаживала, видимо, с мороза застывшей плоской ладонью и без того гладкие, зачесанные назад и собранные в пук густые красивые волосы. Теперь она выпрямилась на стуле, положила руки на плотно сжатые колени и ясным взглядом стала наблюдать за тем, вторым.

Второй и был Ленин жених, и он никак не мог усесться, похаживал, демонстрируя малый рост, казавшиеся на нем «полуигрушечными» брюки, где все как на настоящих, только очень широкие; а рубашка, наоборот, облепляя его грудь, сковывала его круглые плечи и тонкие руки; пятки его как‑то особенно стучали об пол…

Вот он шумно вздохнул, мучаясь фальшивой тишиной и одиночеством, привалился к покачнувшемуся буфету. Там что‑то задрожало.

Мать Лены негромко засмеялась, наклоняя гладко убранную красивую голову, прищурила глаза. Аля машинально отшатнулась от шторы – вдруг прищур относился к ней?

По легкости шагов Аля поняла, что поднялась женщина. Прошла в следующую комнату с распахнутыми дверями. Она зашумела чем‑то и подошла к высокому старому фортепьяно, стоящему в глубине комнаты. Она открыла его крышку.

Свет в эту комнату проникал только узкой полоской – она доходила до самых ножек стула, на который села мать. Время пришло, у нее отогрелись руки, и она стала небрежно наигрывать что‑то такое грустное, щемящее. Все это доносилось из темноты, и видны были силуэты вещей и покачивающаяся в такт прекрасная голова женщины.

«Боже. Как же?» – очень членораздельно произнесла Аля из самого своего детского сердца и примолкла, так как Ленин жених отошел от .шкафа, встав на ту самую перекладину, что разделяет комнаты. И было видно по всему его нерешительному виду, на его молодую душу действовали эти, и правда, красивые звуки. Он вытянул маленькие ладони из карманов серых брюк и заслушался.

Она продолжала играть, но уже совсем небрежно и стала оглядываться на него бессмысленными глазами.

Жених отошел к ней в комнату, попадая ногами в скрипучие места в полу. Она бросила играть, убрала руки с инструмента как‑то слишком рано.

Аля тут же села на подоконник на мягкие пальто и поглядела на Лену. Та не поворачивалась. Аля взяла ее за локоть и пожала его несколько раз, мол, «не смотри». Лена медленно пошевелилась, повернула лицо. Из глаз у нее катились две черные слезы, оставляя за собой борозды.