ЧАСТЬ 7 Когда Аля решает пробудить совесть у своей подруги Елены, и из этого ничего не получается

 

Аля пошла в гости к Лене. Как раз Ленин жених во дворе выгуливал собачку, когда Аля пробегала мимо него. Он приветливо позвал:

– О! Здравствуйте! – Хотя совсем не был представлен Але. Та остановилась, переминаясь с ноги на ногу. – Вы к нам? – Улыбаясь, спросил этот человечек, снимая с руки варежку.

– Да, – сказала Аля.

– Угу‑угу, – энергично подхватил жених, который, видно, уже перестал быть им. Он вытянул голую руку по направлению к подъезду: – Проходите, проходите, я еще поброжу.

– Хорошо, побродите, – согласилась Аля.

Лена открыла ей двери. Аля тут же спросила:

– У вас что, есть собачка?

Лена нахмурилась, сняла с нее пальто:

– А что?

Они сели в кухне. Аля простодушно начала:

– Лена! Я пришла узнать у тебя про это… дело! Как ты? – И она, уже заранее сочувствуя, подалась к ней. – Ты ведь не звонила.

Та вся встрепенулась и резко перешла с низкого голоса на совсем тонкий.

– Ты что, не знаешь, ведь мать моя пропала. – В лице ее напряглось.

– Что ты говоришь? – печально, невпопад воскликнула Аля и вдруг испугалась: – Как пропала?

– Ее уже ищут, нас всех вызывали. Но она, и мне не больно об этом говорить, была блудливая дама, ушла как‑то и не вернулась. Может, она так захотела.

– И что же? – Аля ничего не поняла. Подруга ее сморщилась и сказала:

– Давай не будем об этом говорить.

Она поднялась. Аля увидела, что на подруге юбка ее матери, которую она видела, будучи за занавеской. Лена сняла чайник, заварила заварку. Аля стала гадать, что еще на ней надето нового: вот она стала разглядывать руку – на пальце новое кольцо.

– Ты как‑то не вовремя, – сказала Лена.

– Но она хоть что‑нибудь оставила, хоть записку, – не унималась Аля.

–Нет.

– Ты знаешь, есть такие люди, они по фотографиям определяют, что с человеком случилось.

– В каком смысле?

– Ну, стоит ли искать его. Ты понимаешь, надо же что‑то предпринимать! Что ты на меня смотришь?

Лена застыла многозначительно с дымящейся чашкой.

– Как это произошло? Я должна знать. Я же твоя подруга, – заговорила Аля. – Несчастный случай, да?

– Да, несчастный случай, всего скорее, – промямлила Лена и резко встала.

Дверь треснула в прихожей, и сначала в кухню вбежала собачка, а уже за ней румяный жених. Он скромно потер руки и спросил:

– Чаек? – Тут он огляделся, что‑то сообразил. Тихо ступая, он вымыл руки на кухне, взял из шкафа самую большую чашку, налил себе покрепче чаю, стал собирать со стола в блюдечко чего‑нибудь вкусного: печенье, конфеты. Наконец, составив порцию для себя и разогнувшись, он учтиво, по‑светски сказал:

– Да что ж вы не едите, не пьете, – и закивал и заулыбался.

Лицо Лены смягчилось; жених, продолжая кланяться и кивать, попятился. Чашка его прозвенела где‑то в коридоре – он ушел пить чай куда‑то в комнаты.

Лена залпом выпила чай, желая показать, что чаепитие и «прием» окончен.

Она проследила, как Аля надевала свои заляпанные в грязи баретки в коридоре. Опять Аля была одета кое‑как: под пальто она подкладывала подстежку из клетчатой материи.

– Она ж совсем не греет, – не удержалась Лена.

– Нет. Здорово греет. – Аля посмотрела на спокойное и строгое лицо подруги.

Аля накинула на голову шарф и, не застегиваясь, подгоняемая Лениным недовольным видом, вышла на лестницу. Там, между этажами, поставив сумку на подоконник, она потеплее запахнулась, глядя, какая за окном разыгралась метель.

Аля пришла домой, мать с ней не поздоровалась, хотя специально вышла из своей комнаты и прошла зачем‑то в кухню.

Аля закрылась у себя в комнате. Она легла, запустив руки в волосы. Вот прошаркала мать мимо ее двери. Полная тишина.

На улице уже стало черно, прежде чем Аля встала, зажгла лампу и при ее тусклом освещении стала рыться у себя в ящиках. Она выложила коробочки с красками. В некоторых краски были уже так стары, что совсем рассохлись, не выдавливались, а только крошились из тюбиков.

Под кроватью она нашла довольно большой ватманский лист, разрезала его пополам.

Она все разложила у себя на полированном столе, зажгла верхнюю лампу. Низко‑низко наклоняясь, перегораживая себе свет своей же головой, она стала выводить черным жирным карандашом чье‑то лицо.

Работа над портретом протекала у нее совсем непрофессионально и непонятно: она все время тяжко вздыхала, что‑то припоминая, далеко откидывалась на стуле от нарисованного, сильно щурилась, закрывала глаза, опять как бы что‑то припоминая.

Потом она стала раскрашивать лицо – лицо ужасное, страшное, дикое и в то же время с каким‑то несчастным воспаленным взглядом, который совсем случайно получился у Али «не сводящим глаз» с любого места, откуда бы на него ни смотрели. Лицо принадлежало женщине, все больше и больше похожей на Ленину пропавшую мать. Вот Аля стала ставить ей по всему лицу едва заметные красные точки, утопающие в белизне бледного лица.

Аля вскочила, стала расхаживать по комнате, соображая что‑то. Потом выбежала в коридор, взяла баллон с распылителем и стала брызгать им на лицо нарисованной. Распылитель засыхал в белый прозрачный налет – точки стали совсем неразличимы. Потом она стала рисовать ей волосы, но не такие приглаженные, как видела в жизни, а разделенные на какие‑то слипшиеся пряди, одна падала на лоб, пересекая вздернутую бровь.

Потом она нарисовала разноцветный тяжелый фон. Бросила, страшно вдруг устав.

– Бедная ты, бедная, – сказала Аля своей нарисованной. Она дорисовала ей обтягивающее платье синего цвета, одну руку и опять стала разговаривать с ней: – Можно ли иметь совесть, так взять и забыть тебя. И не мучиться. И знаешь, прогуливать собачку с веселым видом. – Аля обращалась с ней на «ты», ничуть не страшась ее ненавидящего взгляда, а видя только в этом свое отношение к происшедшему. – Как они смеют не помнить. И это все так странно, что с тобой произошло. И мне так жалко тебя, хотя ты была не права, когда так поступала. – Аля вздохнула. Прилегла на кровать и стала оттуда обращаться к картине. – Я хочу, чтобы они не забывали, понимаешь. А что я в силах сделать? Просто они теперь будут смотреть на тебя, и у них не хватит сил, чтобы снять тебя. А глядя на тебя такую, нельзя не содрогаться. Вот так. Это я по себе сужу, хотя они – другие люди… если они выгуливают собачек и у них на лицах все нормально… не понимаю, – заключила она и задремала…

Уже наступил рассвет, когда какой‑то шорох вдруг помешал ей спать, Аля открыла глаза.

Над самой головой, глядя ей прямо в глаза своим страшным реальным взглядом, висела Картинная Женщина. У нее не хватало одной недорисованной руки – смотрела она с укоризной. Ее как будто шевелили проходившие по комнате струи воздуха, но она каждый раз зависала снова над головой Али. И она чуть ли не дышала ей в лицо, ожидая полного Алиного пробуждения.

Она неожиданно соскочила с потолка, касаясь его чуть ли не спиной, и Аля увидела ее удаляющейся к окну. Спина ее была измазана в побелке – это виделось на ярко‑синем платье. И она сильно болтала недорисованным обрубком руки, словно он ей не принадлежал. Вот она остановилась у окна, повернувшись плоским профилем, и растворилась…

Аля встала. Пошла умылась. Она слышала, как на улице лопатой уже кто‑то разгребал снег. Еще совсем рано. Она села и стала дорисовывать руку у портрета.

Оставив его сохнуть, она стала одеваться. Все то же, оставленное с вечера на кресле: старый свитер, который еще мог послужить, как считала Аля, шерстяные чулки.

Она подошла к столу, вглядываясь в портрет, взяла лист, стряхнула налипший распылитель. Завернула его в бумагу, не сворачивая в рулон.

По раннему снегу она пришла в дом к своей подруге, неся портрет двумя пальцами, как пластину (настолько он был легкий).

Она позвонила в дверь. Ей не сразу открыла Лена. От нее пахло постелью.

– Ты что? – спросила она опять как ребенка.

Аля посмотрела на нее, глубоко задумавшись: отдавать ей картину или не отдавать.

– Я тебе принесла подарок, – сказала она значительным тоном. И сама прошла в комнату. – На, повесь его на стенку. Только при мне, чтобы я увидела.

Вышел заспанный Ленин жених, опять гулко шлепая об пол пятками.

– Что вы так громко ступаете? – весело спросила его Аля. – Не отбивается ничего?

Он учтиво покривился.

– Ничего, – сказал. Прошел в ванную, пустил воду. Лена взяла у нее картину, развернула и стала разглядывать.

– Что это за кошмар? – наконец выдавила она.

– Ну что ты! Это не кошмар. Это моя картина, бери‑бери.

– Да… – протянула Лена. – Вряд ли она мне понадобится…

– Ее вешают на стену. Как она еще по‑другому может понадобиться? – с ненавистью ответила Аля, но не уходила. – Повесь, повесь, – зашептала она, не зная, как еще можно подействовать на заторможенную Елену. Та растерялась. Аля зашла к ней в комнату и наивно показала пальцем:

– Вот сюда, – целя прямо над кроватью. – Как раз очень пусто.

– Аля, – вдруг мрачно позвала ее подруга. – Ты что, а? Я тебя сейчас затрясу, я… – И она потянулась к ней, чтобы схватить за отворот пальто. Шурша оберточной бумагой, Аля отступила. И на всякий случай загородилась острым локтем.

– Ты что, ударить хочешь? – спросила она и с вызовом, и как‑то беззащитно. Ее детское лицо стало совсем некрасивым, как у старушки.

Лена равнодушно помолчала, ответила:

– Нет, что ты, не хочу.

Они опять помолчали, слушая, как плескается жених.

– Ну ладно, – сдержанно сказала Аля. Глаза ее блеснули. – Я пошла. Мы, верно, с тобой больше не увидимся…

– Тьфу‑тьфу‑тьфу, – сказала Лена.

– Вот в чем дело, – продолжала свое Аля.

– Главное – жить. И чтоб все было спокойно, – сказала Лена житейским тоном.

– До свиданья, – сказала Аля, хотя ей полагалось сказать «прощай», но она постеснялась произнести такие высокие слова в этом доме. Они были бы бессмысленны и смешны. Поэтому Аля лишь официально кивнула, сама открыла замок и вышла на морозную лестничную клетку.

От одного взгляда на картину становилось жутко. Лена откинула ее, испачкав красками пододеяльник.

Ночью Лена проснулась. Как будто кто веткой стучал в овальное окно. Она привстала на локте. Поднялась в ночной рубашке. Стучали в крайнее узкое полукруглое окно. Лена побоялась подходить к нему близко. Прижав голые полные локти к талии, чтобы сохранить в себе постельное тепло, она встала в трех шагах от окна. Она отпрянула, так и не поняв сразу, что же это такое: будто бы там кто‑то стоял, будто бы стоял на коленях. Она даже признала, что колени эти молодые, круглые, женские. И закричала. Отлетела на расстояние от подоконника и опять поглядела – но больше ничего там не виделось.

С женихом они даже решились и растворили окно. Подул холодный, мокрый ветер – была оттепель. Черная пустая площадь под окном. Прокричала ворона. «Давай закроем», – сказала Лена, отталкивая плечом жениха.

Они опять легли, тесно прижавшись друг к другу. «Завтра пойду в церковь, – сказала Елена, облегченно вздыхая от этого решения. – Надо только выкроить время и узнать, когда пускают, а то я ничего не знаю. Это, говорят, очень помогает. Все спокойно».