Критический солнечный день

 

Она шла с Мишей по улице. Она спросила его:

– Сколько времени?

– Уже час дня.

– О! – сказала она и быстро пошла к телефонной будке. Он хотел зайти в будку вместе с ней, но она незаметно не пустила в нее, вместо этого отдала ему свою сумку.

– Кому ты звонишь? – заунывно спросил он. Она не ответила, а с беспричинной радостной улыбкой прикрыла дверь. Это ему показалось подозрительным. Ему это не понравилось. Он поставил ее сумку между ног на землю, достал ручку. За ее спиной он, щурясь, стал рассматривать, какой номер она неконспиративно набирает. Он записал его по цифрам на чуть вспотевшей от волнения руке. Сомнения вызвала только первая цифра – и он поставил над ней вопрос: то ли 3, то ли 2. Записав, он сжал ладонь, чтобы она не заметила. Она как раз повернулась к нему, посмотрела на него. Он не понимал, кому она звонит.

Она звонила фотографу. Она старалась говорить с ним нейтральными словами.

– Да! Да! Приду через час! Да. – Он еще что‑то ей говорил, но она, сказав самое важное, не стала рисковать дальше, а положила побыстрее трубку. Она вышла на воздух. Ей немного стыдно было смотреть в глаза Мише. Он нес ее сумку. Спросил:

– Куда ты хочешь пойти?

Я не могу… – сказала она безропотным голосом. Она не поднимала лица, и опытному проницательному человеку сразу бы стало подозрительно, но Миша не был таким. У Риты нелегко получалось вранье. Она сделала умоляющее лицо: – Но мне очень нужно, и ты увидишь, к вечеру мы обязательно встретимся. Обязательно.

– Я буду ждать, – поверил он ей. – Только не переживай так.

– Ладно. Иди, – сказала она ему, оттолкнув его пальцами. – Я буду ловить такси.

– Я помогу. Куда тебе?

Рита совсем не хотела называть, куда ей было нужно. Она, нервничая, сказала:

– Ну иди, иди. Не помогай мне.

Он, как обычно, послушался ее и пошел, оглядываясь, зажав в кулак руку с цифрами.

 

Вечер настал.

Рита лежала с фотографом на постели, завернувшись в полотенце. Он же, докуривая, лежал под одеялом, торчали только его голые плечи. Он говорил:

– Ну давай, иди под одеяло. – Тут позвонил телефон. Рита вздрогнула. Отчего‑то она испытывала тревогу, и он уже поднес руку к трубке, она сказала:

– Не бери!.. – Но он уже взял и уверенным тоном сказал: – Да! Да. Да… – Тон с каждым «да» у него менялся. Очень удивленный, он протянул ей трубку и сказал: – Тебя какой‑то Миша. Кто такой Миша?

– Боже мой… – тихо‑тихо сказала Рита, зажав руками рот и правую щеку. – Ну зачем ты взял трубку?! – Он держал трубку в руке. Он хотел ее положить, разъединить. Но это было бесчеловечно. Она взяла трубку и уже наверняка зная, что скрывать нечего, сказала: – Да… Зачем ты звонишь? Тебе не надо было этого делать. – Она говорила это с большим сочувствием. – Ой нет! Не надо, не надо, – быстро заговорила она. Фотограф тоже заволновался вслед за ней. Смешно было смотреть, как его озабоченное лицо теперь не подходило, не сочеталось с белой постелью рядом с девушкой. – Не приезжай. Не надо. Я прошу тебя, не позорься, пожалуйста, не надо, это я тебе точно говорю… – Тут их разъединило. Она потрясение сказала: – Он сейчас приедет.

Фотограф подумал немного и возмущенно сказал:

– А кто он такой?

– А!.. – неопределенно промямлила она. Голос у нее пропал. Она ничего не могла объяснять. Все силы у нее ушли в стук сердца. Она медленно сползла с кровати, села, нащупала на стуле свою одежду, чтобы одеться и встретить Мишу одетой. Фотограф все еще продолжал лежать голым со своим неподходящим лицом, его охватывало возмущение. Он прокашлялся и сказал:

– Ну, во‑первых, я его не приглашал…

Она натягивала, как во сне, коричневое, похожее на школьное платье. (Она его еще носила в школе, оно было очень старое, сшитое по старой моде, сильно обтягивающее, с белым воротником.) Оно совсем не сочеталось, в свою очередь, теперь и с голым фотографом, и с раскрытой белой‑белой постелью.

– Боже, боже мой, боже мой… что мне делать, я ужасная, боже мой, – приговаривала Рита, тряся головой, полосками волос, упавших на щеки. Она даже ни разу не заглянула в лицо фотографу. Она считала себя теперь хуже всех – ей не было оправдания, она испытывала самые глубочайшие угрызения совести, самые сильные, какие она только испытывала в своей жизни до этого момента и после. Лицо у нее сделалось глубоко трагическим и растерянным. Даже изменились черты лица, как перед казнью, – они обострились. Дрожащими руками она застегивала на себе бесконечное число крючков, придуманных старой модой сбоку на платье. Она была близка к обмороку, и даже если бы ей кто‑то сейчас что‑то говорил, она бы все равно не услышала, потому что в голове у нее шумело, как будто ее несло куда‑то по ветру с великой скоростью, в полном мраке.

Что‑что‑штошто? – обернулась она к нему через плечо, посмотрела на него изменявшимся безумным немного взглядом. Он все еще вальяжно продолжал лежать, хотя сигарета его потухла рядом с его растревоженным озабоченным лицом. В свою очередь, он очень дивился перемене, произошедшей в Рите. Она щелкнула последним крючком и побежала в темный коридор и остановилась у дверей, словно она ожидала ареста, никак не меньше. Она стояла в темном пыльном коридоре и слушала беззвучные звуки, и это была очень странная картина, очень странная. Сразу позвонили в дверь, не успели они даже объясниться. Звонок был длинный и трагически‑решительный. Рита вздрогнула и бросилась открывать двери, но у нее даже, на удивление, не хватило сил повернуть тонкий засов на двери, так она потеряла много сил на первых переживаниях… Она беспомощно оглянулась на вышедшего к ней в халате фотографа. Вид у него был в этом халате очень красноречивый по сравнению с Ритой. Сейчас, в данную секунду, он не испытывал таких больших, глобальных чувств по сравнению с Ритой, у которой это было первое предательство в жизни – так она для себя это определила. И сейчас он был примитивен в сравнении с ней со своим затронутым за живое самолюбием и возмущением, со своим видом в «петушином» халате с голыми, видневшимися из‑под него ногами. Он грозно прокашлялся и открыл дверь. Они оба, опережая друг друга, одолели общий коридор и оба разом остановились у прозрачной двери, за которой стоял Миша. Рита, прикусив кулак, зачарованно смотрела на Мишу и немного безумно улыбалась страшной и жалкой одновременно улыбкой. Ее немного шатало.

– Вы кто такой? – громко спросил между тем фотограф, продолжая играть свою непонятную роль. Голос у него был недовольный и резкий.

– Я? – серьезно отозвался из‑за двери Миша, переминаясь с ноги на ногу и заглядывая на Риту. – А вы кто такой?

Фотограф вздрогнул. Двери он не открывал и, гордо выпрямившись, стоял приблизившись к стеклу, стараясь рассмотреть стоящего против света мальчика‑юношу. Свет бил прямо в лицо смотревшим, как наиболее провинившимся, и стояла просто черная высокая фигура, и совсем не по‑хулигански переминалась с ноги на ногу…

– Ты его знаешь? – спросил фотограф, обращаясь к Рите уже другим голосом.

– Знаю, – сказала она, – это Миша.

Тогда он проявил мужество – иначе бы это было совсем не по‑мужски: струсить вроде и не открыть двери, – он открыл дверь. Миша двинулся вперед, но фотограф не уступил ему дороги, а опять повторил:

– Кто вы такой?

– А вы кто такой? – спросил тот дрожащим от волнения голосом. Он был поразительно бледным, когда он приблизился, стало различимо его лицо во всех подробностях. Губы у него были тоже белыми, как будто у него вырвали сердце или вылили всю кровь. – Кто вы такой? – сказал он ужасным голосом. – Как вы можете?.. – заговорил он, не умея подобрать слова. Он оглянулся на Риту. Она сказала, продвигаясь, чтобы встать между ними:

– М‑мммммми… – Она встала между ними, переводя взгляд с одного на другого. Она опять стала улыбаться, как дурочка, в такой момент, рукой она стала ловить свою улыбку на лице, но никак не могла правильно попасть, чтобы зажать себе рот, а попадала то в щеку, то в лоб худой холодной рукой.

– Ты, – сказал Миша наконец, кое‑как подобрав выражения, – в школьном платье, и он – старый!.. – Все, он больше ничего не мог произнести.

– Ну что? – спросил деловито холодно‑оскорбленный фотограф. – Выгнать его, что ли?

– Нет… – сказала Рита, а почему она не сказала «да»? Она и сама не смогла бы объяснить. Она просто что‑то произносила.

– Ну так ты что, будешь с ним разговаривать? – спросил он у нее язвительно, продолжая оставаться обиженным.

– Да. Я поговорю с ним, – отозвалась она. Он удивленно посмотрел на нее и гордо отошел в сторону, потом быстро пошел к себе в квартиру и стал поспешно одеваться, чтобы не быть больше в этом смешном халате и с голыми ногами – это‑то он понял.

Миша смотрел все время в глаза, взгляд у него сделался умоляющим, он смотрел на Ритино безжизненное, «раздавленное» лицо. Он жалел его, и ненависть его куда‑то ушла. Он сказал:

– Поехали отсюда. Что тебе здесь делать?

Да, действительно… – машинально сказала она, ей было смертельно стыдно. Ее уже не существовало – ее словно убили, уличили, и у нее уже не могло вообще быть чести и гордости – так она ощущала себя в эту минуту. Она опять улыбнулась. Он поразился этой ее дикой жалкой улыбке.

– Поехали, – сказал он, и она вдруг ответила:

– Нет.

– Как нет?..

– Нет, – сказала она. На самом деле ей казалось, что теперь, с этой минуты, она не может делать еще кого‑то несчастным, что уходить не надо, что уходить теперь бессмысленно. Она предала. Зачем нужны продолжения? Ей было очень больно внутри души, но из‑за такого решения ей делалось совсем безнадежно плохо. Она не поднимала лица своего.

– Ну хочешь, я встану на колени? – спросил он, отчаявшись. Он встал на колени. Стоя на коленях в полуметре от нее, он не приближался к ней, и ей показалось, будто он теперь вообще брезгует прикасаться и трогать ее. Она зажала одной рукой глаза и сказала:

– Нет. Нет. Нет. Нет. – Уже более холодным голосом.

Это был совсем безнадежный отказ. Он понимал это по голосу, но он отказывался учитывать это свое понимание «от ума». Он тогда схватил ее за локоть и потащил куда‑то вбок, на себя – на самом деле он хотел вывести ее на улицу. Она не вырывалась, она была как ватная, слабая, как истощенная. Она только скрывала свое пристыженное и трагическое лицо предательницы с белыми губами. Один белый воротничок на платье у нее из‑за поспешности был завернут внутрь. Миша отвернулся от такой детали. Он потащил ее вниз, по ступенькам, оставив открытой дверь в квартиру фотографа. Он вывел ее на улицу, посадил на скамейку, поцеловал и сказал «сейчас найду такси». Она отчужденно сидела, как будто это не она была провинившаяся, а кто‑то другой ее сильно оскорбил, почти убил. Она тупо смотрела, как он стоит, ежесекундно оглядываясь на нее, и ловит машину. Наконец поймал одну. Он распахнул в ней дверцу на заднее сиденье, опять подошел, взял ее, как бессильную старушку, за локоть, повел, стал помогать зайти в машину, но Рите все никак почему‑то не заходилось. То нога не поднималась, то спина все никак не сгибалась, она обернулась и сказала ему:

– Нет, нет, я уже не поеду… – Она вдруг сделалась сильной, и насмешка у нее стала осмысленно уничтожающей и жестокой. На самом деле она относилась не к нему, а к ней – она, получалось, так судила только единственно себя, но не его. – Пойду, уже много времени мы здесь… – сказала она.

Машина чуть тронулась и проехала сантиметров на двадцать вперед с открытой дверцей. И шофер стал кричать что‑то…

Из ирреальности, которую Рита ощущала с того самого звонка, и еще когда она стояла в темном коридоре, ожидая его прихода, и еще когда она безумно улыбалась, рассматривая лица соперников, – вот из этой ирреальности жизнь возвращалась к ней своей реальностью. Но эта реальность была серого цвета, с запахом улицы и бензина и беспокойства, с умоляющими взглядами, с криками полоумного шофера, а главное – с чем‑то таким ужасным, необъяснимым, что случилось с ней в жизни. И если бы ей сказали сейчас, что за это ей полагается смерть, она бы не удивилась, а приняла этот приказ как должное и даже с некоторым облегчением. Как будто у нее оторвали что‑то внутри, но она была сама в этом виновата. Она сделала это своими руками. Ей казалось, что с этого момента началась правда в ее жизни. И нечестно теперь опять уезжать с ним, покидая другого. Предательство уже было совершено. Дальнейшее было нечестью еще большей. Вот так думалось ей. Она отвернулась от него. Пошла обратно обратной дорогой.

Миша пошел за ней. Она обернулась и уже автоматически, по старой какой‑то врожденной привычке, вдруг сказала:

– Может, я приеду вечером…

 

Она поднялась наверх. Вошла в по‑прежнему распахнутые двери, хотя прошло немало времени и фотограф мог бы их уже закрыть, но он не сделал этого. Она заглянула в комнату, где стояла кровать. Его там не было. Она зашла на кухню. Он сидел торжественный и тщательно одетый за столом, положив большие руки на крышку.

– Ну что? – спросил он понимающе отчего‑то… – Поговорила?

– Да, – сказала она, садясь на стул напротив него.

Тогда фотограф встал, закивал – он чувствовал себя хорошо, потому что получалось, что он победил. Он стал улыбаться, и Рита улыбнулась вслед за ним. (Что это было?)