НАШ «ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ»

 

Элементарное уважение к авторскому тексту говорит о необходимости еще одной «очистки». Через микрофон четче улавливаются «отсебятины», на которые так щедры актеры. Вообще многим актерам свойственно авторский текст произносить не так, как написал его автор, а так, как ему, актеру, удобнее, как бы в собственной редакции. Я помню уникальный случай, когда при исполнении известным артистом монолога городничего из последнего действия «Ревизора» не осталось ни одной гоголевской фразы, все было рассказано своими словами.

Алексей Арбузов на своем вечере в Концертной студии Останкино об этой актерской вольности сказал примерно так:

— Если бы «Горе от ума» было написано не стихами, а прозой, то первая реплика Чацкого звучала примерно так: «Чуть свет я, видите ли, уже, так сказать, на ногах и, представляете себе, у ваших ног».

Слово на радио звучит более выпукло, чем на сцене театра, и нести в эфир подобный словесный сор негоже. Радио должно быть изданием строгим, вроде академического, и не коверкать, не загрязнять русский язык, а, напротив, давать своей аудитории пример бережного к нему отношения.

И еще одна забота, связанная с чистотой языка и речи.

Национальные пьесы для некоторых актеров представляют трудно преодолимый соблазн. Хочется прибегнуть к речевой характерности, особенно если этот язык актеру хорошо знаком,— тогда он может это сделать достаточно артистично. И получается вещь парадоксальная: одни исполнители в спектакле разговаривают на чистом языке, а другие с акцентом, большим или меньшим, или прибегают к мелодии языка, что тоже соблазнительно, и такая «разноплеменность» звучит со сцены.

Характерность вообще вещь привязчивая, актеры с ней расставаться не любят, им начинает казаться, что все на этой характерности только и держится. Речевая характерность на сцене может звучать не так резко, а микрофон ее сразу обостряет. Но что будет с речью, если наш театр начнет все иностранные и национальные пьесы играть, создавая речевую характерность?

Был такой спектакль в Театре имени А. С. Пушкина «Джон — солдат мира». Михаил Названов играл центральную роль. Герой пьесы — негритянский певец, прогрессивный деятель. Зритель легко догадывался, что имеется в виду Поль Робсон. Названов хорошо играл роль, песни в его исполнении тоже звучали вполне убедительно, но почему-то он говорил с английским акцентом, резко выделяясь среди остальных персонажей — своих соотечественников. Невольно складывалось впечатление, что он иностранец. Понятно, что с записью этого спектакля было много хлопот.

Бывают ли исключения? Какие возможны здесь отклонения или нюансы?

Единство нарушать нельзя. Спектакль должен звучать в одном речевом ключе. Это не значит, что я за нивелировку. Напротив, особенности автора надо сохранять Язык Островского звучит не так, как язык Грибоедова или Гоголя. У Островского есть свой мелодический строй и если в спектакле он сохранен, этому можно только радоваться. К сожалению, я не могу сказать, что в спектаклях по пьесам Островского сегодня можно услышать ту мелодию, которая некогда звучала в спектаклях Малого театра с участием его корифеев. Мне довелось услышать, как Варвара Николаевна Рыжова объясняла секрет речи Островского. Смысл в том, что знаки препинания существуют не для пауз, а для изменения интонации. Этим достигается впечатление поющего языка. И когда Варвара Николаевна для наглядности заговорила, действительно практически пауз не было, но они как бы слышались, и это достигалось интонационными изменениями. Эта речь была так выразительна, что просилась на нотную бумагу.

Язык пьес Л. Леонова и Н. Погодина настолько различен, что они не могут звучать одинаково. У них разный строй, его надо разгадать и овладеть им. Но это — русский язык, неповторимый в своем богатстве.

Речь может быть бытовая, может быть патетическая в зависимости от спектакля, но она должна быть чистой. Разумеется, это не исключает тех случаев, когда автор дает элементы жаргона или косноязычия как особенности речи конкретного персонажа.

Есть еще один момент, который, я думаю, нельзя обойти. Его можно отнести к исключениям. Я имею в виду колорит. Случай, когда все средства театра, и речь в том числе, создавая образ спектакля, достигают национального колорита. В речи звучат едва уловимые нюансы как отзвуки мелодии языка. Мне думается, это относится прежде всего к спектаклям комедийным. Тогда национальный характер юмора становится понятнее и заразительнее. Например, спектакль «Ханума» по пьесе Цагарели в БДТ в постановке Г. А. Товстоногова. Там присутствует обаятельное «чуть-чуть» в речевом колорите, что, безусловно, придает спектаклю особую прелесть. Но даже в этом случае я не уверен, что при передаче спектакля по радио не стал бы вопрос о коррекции. Решить это может только микрофон.