МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ ЧТО ПИСАЛИ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ

О «Брате»

В наше кино пришел человек, которому суждено стать олицетворением Времени и

Поколения.

И очень хорошо, что Бодров-младший не артист. Игра ему противопоказана. Он должен

просто быть. И если в «Кавказском пленнике» органичность этого кинобытия оказалась

убедительнее блистательного таланта Олега Меньшикова, то в «Брате» с Бодровым сопоставить

некого.

Говорить о фильме – значит, говорить о нем.

И уже говорят.

Особой критике подвергается эпизод, в котором юный Багров-Бодров грубо пресекает

нагловатую попытку кавказцев проехать без билета в питерском трамвае. До смерти испугав

воинствующих безбилетников, парень и произносит то самое слово, употребление которого

считалось прерогативой рыночных торговок.

3Причем – и это особо настораживает противников фильма – никакого режиссерского

осуждения ни здесь, ни после произнесения фразы не следует.

<…>

<.:'.>

На основании этого создателей ленты обвиняют в пропаганде межнациональной розни и

едва ли не в фашизме. Между тем в вещах, раздражающих наших «пи-си», и проявляется

поражающая новация этого фильма и этого характера.

Надо быть уж очень озабоченным проблемами современных межнациональных

отношений, чтобы не разглядеть, на мой взгляд, главное в характере, открытом Балабановым и

Бодровым.

Данила Багров из «Брата» – это Мачек Хелмицкий из шедевра Анджея Вайды, фильма

«Пепел и алмаз». Их роднит чувство неразделенной любви к Родине.

Разница между ними, разумеется, тоже есть. И существенная. Но она – тема отдельного

разговора. Сейчас важнее увидеть общность.

В 1958-м Збигнев Цибульский стал символом той романтической трагедии, в которую

География превратила Историю послевоенной Польши.

В 1997-м у Сергея Бодрова-младшего есть все основания стать олицетворением той

драмы, что произошла в результате исторических изменений отечественной географии.

Сергей Лаврентьев, Культура

Данила – мастер. Настоящий профи в области убийства. Как и всякий настоящий профи,

уверен в ремесле и охотно пускает его в ход в форсмажорных ситуациях. При этом он русский,

то есть душевный профи, жалеет своего братана-киллера и прется от Бутусова. Приголубит

потрепанную разведенку и даст бабок маленькой шалаве, чтоб ширнулась от души. И он,

конечно, новый русский профи. Ноль рефлексии. Безмятежен, как корова.

Довольно соблазнительно было увидеть в нем кавказского пленника на гражданке.

Изящная экстраполяция, как многие досочиненные критиками сюжеты. Взяв Сережу Бодрова с

его ничего не выражающим полусонным взглядом и кошачьей органикой, Алексей Балабанов,

конечно, купил всех. Вот она, главная жертва преступной резни: полумальчик-полутруп.

Вот она, судьба: Жилин – Данила. Тем более – война в анамнезе.

Но не мог человек произойти от обезьяны – просто потому, что не было у обезьяны такой

задачи.

Не мог Данила произойти от Жилина. Драматургия другая. «Кавказский пленник» –

придуманное кино. История и герои были ловко сочинены, и сюжет их – тупиковый. «Брат» –

кино стихийное. Эти осадки – не из литературных лепных облаков. Они из грязных, рваных,

насыщенных ядовитыми испарениями туч жизни, житухи, жития – здесь и сейчас.

Традиционная литература требует от героя биографии, а от поступка – нравственного

резюме. В них, как правило, заключена идея. Жизнь уже не требует от человека биографии, а от

поступка – даже мотива.

Стихийность «Брата» – в чисто природном отсутствии идеи как организующего начала. И

здесь он в стороне от русского искусства, над которым идея довлеет, как луна над приливом. В

этом смысле кино с совершенно русским героем – совершенно нерусское. Если исходить из

того, что это – кино.

Однако «Брат», повторяю, – похож на кино, и замечательно похож. Но на самом деле – это

объективное явление, обязанное своим фактом не столько Балабанову, сколько освобожденной

стихии российских комплексов.

Неуязвимый Данила с его ирреальными приключениями, зыбкая концовка на рассвете, на

грани пробуждения, когда образы в подкорке истаивают, редко оставляя в памяти цельную

картину, но всегда, порой на годы, фиксируя состояние (страха, утраты, счастья или

могущества), – все это глюки, игра подсознания.

Сон крутой и свободной России о суперкрутой и суперсвободной Америке. Сон родного

беспредела о беспределе американском. Сон, в который мы все погружены не первый год. <…>

В последнем десятилетии не помню другого русского кино, где была бы так

непосредственно отрефлексирована сновидческая стихия новой России.

<…> Балабанов называет это шагом в сторону жанра. Как угодно. Я бы лично назвала это

еще одним шагом в сторону Замка. Без кавычек. Нашего самопального Замка как символа

пережитых психических травм. Которые у нас с Данилой, и с Балабановым, и с «Наутилусом»,

и с программой «Взгляд» – одни на всех.

Алла Боссарт, «Сеанс»

<…> Фильм, лишенный в своей основе больших амбиций, вдруг стал чуть ли не

манифестом нашего новейшего кинематографа (ситуация нынешней идейной и эстетической

пустыни не оправдывает явно завышенных оценок). Манифестом, который встречен многими

изданиями с восторгом. Декабрьский «Кинопарк»: персонаж Сергея Бодрова-младшего

«признали новым национальным героем… Произошло то, чего так ждали от кино: имя главного

героя стало нарицательным. Появилось лицо у целой армии молодых людей, пытающихся

найти себя в большом городе». И от этого, честно говоря, тошно.

В жизнеподобную ткань картины вплетены будто само собой разумеющиеся всенародно

любимые сентенции: «черные с пушками – звери», «оборзел, татарин», «не брат я тебе, гнида

черножопая», «евреев я как-то не очень»… Используя уже опробованное обаяние Сергея

Бодрова, обласканного и задушенного после «Пленника» премиями, которые удостоверяют его

актерскую профпригодность, Балабанов заставляет своих молодых зрителей

идентифицироваться с этим персонажем, именно его нагружая посконными мифологемами:

«теперь русских душат, значит, знают, что слабые мы сейчас», «скоро вашей Америке

кирдык»… <…>

Какой приятный парень – герой. Чистым взором и с искусствоведческим прищуром он

обозревает изумительные постройки Воронихина и Растрелли. Ну, а если убивает каких-то там

людей (причем не «черножопых»), так ведь потому только, что они – плохие. К тому же

русских, особенно родственников, притесняют, потому и мстит он почти как… чеченец.

Брат киллера, персонаж Бодрова-младшего, убивает не ради денег. Просто попросили – он

не отказал. Поклонник «Наутилуса», он – убийца поневоле, вроде как невольник чести.

Поэтому раздаются глубокомысленные голоса: он не аморальный, а внеморальный. Немножко

Кандид, но и одновременно оснащенный обыкновенным боевым опытом российский дембель.

Все они, как и мы, остальные, сегодня, в сущности, «братки».

<…> Бодров бродит по Питеру, как студент по дороге в читалку. Ну, замочил кого-то с

равнодушием профессионала, зато в следующем кадре он со смущенной улыбкой

расспрашивает продавщицу о новом альбоме Бутусова. Хорошо еще, что не Талькова или

кого-то поновее в этом роде. С другой стороны, обещал пощадить – и не застрелил.

При том, что он повторяет: отсидел войну в штабе писарем, – он демонстрирует хватку

отнюдь не штабной крысы. И его бесспорный профессионализм (из бутылки сделать

глушитель, запал из спичечных коробков) работает на психологическую притягательность

боевика, а не искусствоведа в штатском Бодрова. Но, в отличие от стукача, киллер для нашего

зрителя (критика) сегодня – фигура романтическая. Конечно, после «Взгляда», ведущим

которого стал Бодров, после раскрутки в прессе этот герой-персонаж обязан был вырваться в

кумиры девочек, тоскующих по нашим, а не американским романтическим гангстерам. По ходу

дела он заводит роман с вагоновожатой (как замечательно снимал Балабанов трамваи с

эксцентричными пассажирами в «Счастливых днях»), отказавшей ему, обаятельному убийце, и

отплатившей таким образом за свой животный страх.

В «Кавказском пленнике» Бодров своей пленительной естественностью обыграл профи

Меньшикова, которому, надо признать, не хватило драматургии. Но теперь его тогдашний

одноразовый дилетантизм лишился выгодного фона. Оказавшись без контрагента (картинки

Питера таким фоном считать все же не решаешься), Бодров получил репутацию звезды. Звезды,

которой в этой стране внемлет множество опустошенных, вернее, ценностно незаполненных

молодых людей. Сейчас Бодрову на ТВ предлагают изображать еще более положительного

героя. А он другим-то и не был, судя по унизительной зрительско-критической реакции.

Даниил Дондурей, «Искусство кино»

Перед нами стратегия. Алексей Балабанов сшивает фильмическую ткань из «бросового

материала», снимает на пленку и склеивает «паузы». «Держать паузу» приглашен

Бодров-младший, который, по общему мнению, «не умеет играть», но «обаятелен и органичен».

Именно персонаж Бодрова по фамилии Багров призван был скрепить россыпь ситуаций,

предложенных сценарием. Считается, видимо, что насилие имманентно присуще его

персонажу, пришедшему «с войны» – из картины «Кавказский пленник».

<…> Багров и Бодров не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Данила Багров –

сын рецидивиста, ветеран войны и начинающий киллер – не вписывается в психофизику

Бодрова-младшего точно так же, как и увлечение туманно-коллективистской лирикой

«Наутилуса». Когда в заключительной сцене Бодров отвечает на вопросы водителя грузовой

фуры с неопределенной, отвязной улыбкой, когда слова его просты, а жесты необработанны,

случается казус: мы видим вполне реального молодого человека, стоящего на пороге жизни и

пребывающего в состоянии благодушно-аморфной открытости миру, в то время как история,

которую мы посмотрели только что, имеет очень малое отношение к этой улыбке, к этим

движениям, к этому юноше. Нам предложили музыкальный клип со стрельбой и барабанами, а

счастье было так близко…

Игорь Манцов, «Искусство кино»

Главного героя в «Брате» зовут Даня, как предводителя славной четверки «неуловимых

мстителей». И хотя по фильму отец у него вроде как уголовный элемент, сгинувший в местах

заключения, но, похоже, это не более чем элементарная сюжетная условность, ибо подлинная

родословная героя – чисто кинематографическая. Начиная с внешности, поскольку Сергей

Бодров-младший тут мучительно напоминает не то молодого Виктора Ильичева в роли Кузяева

Валентина с его неожиданно для самого героя обнаруживающейся частной жизнью, не то

незабвенного пионера с сачком из «Добро пожаловать…» с его знаменитым «А что вы тут

делаете, а?», отовсюду гонимого и безропотно, без обиды эти гонения выносящего. Вообще

подозреваю, что это не кто иной, как сын Елизаветы Уваровой из панфиловского «Прошу

слова». От матери передались ему как безупречность и благородство поведения, так и

безупречность владения огнестрельным оружием.

Подчеркиваю: здесь нет ни тени иронии. Присмотритесь: юный киллер из «Брата»

неуязвим не только в прямом, но и в переносном смысле. Он подлинный рыцарь – беспощаден

с негодяями, безупречно благороден с женщинами, везде защищает справедливость, не дает в

обиду слабых и при всем том неизменно великодушен, даже брату прощает предательство,

потому что – брат; даже мужу возлюбленной (свалив его выстрелом в момент, когда тот учит

жену супружеской верности старым народным способом) оставляет деньги на лечение. Вместо

пистолета шпагу бы ему да камзол, да шляпу с пером, да воздвигнуть дорогостоящие декорации

(или махнуть на съемки во Львов, например) – получится идеальный герой боевика в старом

добром духе, вроде незабвенных «Парижских тайн» с Жаном Маре, кинохита советского

проката середины шестидесятых!

Но в том-то, похоже, и состоит главный эффект фильма, что в первом же эпизоде автор

низвергает своего насквозь условного идеального героя с горних киновысот, откуда звучит

пение небожителя Вячеслава Бутусова, на грешную землю, в повседневную нашу жанрово не

оформленную реальность. Или проще: его вышвыривают, несмотря на яростное сопротивление,

со съемочной площадки нового клипа, куда герой случайно забредает, привлеченный голосом

неведомого ему певца (все происходит на фоне стены старинного замка).

И на этой многогрешной земле, то бишь на фоне Ленинграда, все девяностые напролет

усиленно и с переменным успехом декорируемого под Санкт-Петербург – Северную Пальмиру

(так что декорация опять-таки, но более чем естественная), обнаруживается, что идеальный

герой идеально вписывается в тоскливое и бесцельное мельтешение будней, ничего не меняя в

нем. Какое уж там наведение порядка и гармонии. Десятком трупов больше, десятком меньше,

только и всего. <…>

Евгений Марголит, «Искусство кино»

<…> «Брат», будучи произведением подчеркнуто легким для усвоения, одновременно

открывает широкие возможности для размышлений и интерпретаций. Касается сразу

нескольких важных мифов современной культуры.

Первый миф для «Брата» наиболее лестный. Это популярная во вполне передовом и

эстетически горячем искусстве «новая крутость» (или «новый мачизм»). Самые яркие ее

символы – Тарантино, Бандерас, Джонни Депп в роли мертвого человека, который

расстреливает глупых шерифов со словами: «Я – Уильям Блейк. Вы читали мои стихи?» Новые

крутые точно и очень красиво (сразу всплывает в памяти Элвис с пистолетами в двух руках на

картинке Уорхола) стреляют своих врагов и не производят впечатления особых злодеев.

Видимо, потому, что степень кинематографической условности, отстраненности автора от

героя, насмешки над своей собственной позицией Но что вызывает некоторый социальный

оптимизм: у актера несколько более мягкие представления о его герое, нежели у режиссера.

Сергей Шолохов спросил в телевизионном «Тихом Доме» у Балабанова и Бодрова: пошел

бы Данила Багров на московские баррикады в 91 году? Балабанов и Бодров ответили: куда бы

делся, пошел бы, все ходили, и он пошел бы.

Тогда Шолохов спросил: а выступил бы он на стороне Верховного Совета в 93-м?

Выступил бы, еще как, ответил Балабанов. Он всегда на стороне приниженных и революционно

настроенных. Герой ведь.

А Бодров ответил: вот еще. Никуда бы он не пошел, лежал бы себе на диване.

Жаль не добавил: слушал бы рейв и курил косяк. Илья Алексеев, Геннадий Иозефавичюс,

«Матадор»

О «Стрингере»

<…> главному актеру, Сергею Бодрову Jr., профессиональное самообладание досталось

по наследству. Он <…> сделал лучшую на сегодняшний день роль в своем репертуаре.

<…> Начинающий стрингер с его рассеянным пофигизмом, ленцой и прохладцей –

идеальная роль для Бодрова Jr. Она учит подрастающее поколение самому актуальному стилю

жизни: не напрягаться, не делать резких движений, просто смотреть, смотреть в объектив,

смотреть, как умирают дети, кони, люди, как все летит на воздух, и не выяснять, кто виноват.

Не задаваться вопросами, не задавать вопросов. Жить легко, глазеть по сторонам, общаться,

зарабатывать, со вкусом тратить. Потягивать повседневность как абсент, отстраняясь от

происходящего, отгородившись для надежности объективом.

Рядом со стрингером бодровский Брат – зануда, отличник, герой без страха и упрека. Он

любит «Наутилус», мстит за брата, верит во что-то правильное и знает, как надо жить. Стрингер

такой ерундой не озабочен: до конца фильма нас не покидает опасение, что на досуге он

беззаботно мешает виски с пивом, a «Garbage» с Таней Булановой, не заботясь о чистоте

проводимой линии. Он сдал культурный и этический багаж Брата в камеру хранения великой

русской литературы и пошел по жизни, весь такой независимый, в новом прикиде.

Одна беда: допив абсент, потонув в кисловатой отрешенности от происходящего,

просыпаешься в горьком похмелье. Голова трещит под напором невесть откуда нахлынувших

чувств, жизнь, казавшаяся плоской и яркой, как глюк, начинает бить не понарошку. Яворский,

совсем уж было заменивший отца, подаривший шикарную кинокамеру, давший путевку в

жизнь, просит снять его на крупном плане, и камера послушно записывает опустошенное лицо,

пистолет у виска, движение пальца, потянувшего за курок, и брызги крови, облачком зависшие

в ночном воздухе. Любимая девушка с «CNN» соглашается дать лишь в обмен на кассету с

записью самоубийства Яворского. Случайная, глупая провокация оборачивается уголовщиной,

лучший друг, добряк и придурок, попадает в психушку, чтобы остаться там на всю жизнь.

Входная дверь хлопает, подруга уходит, прихватив главный сюжет его жизни, и остается только

растерянно щуриться, вглядываясь в эту непонятную действительность, упорно не желающую

стать картинкой. <…>

Виктория Никифорова, «Русский телеграф»

О «Брате-2»

От сиквелов мало кто ждет, что они окажутся глубже, умнее, интереснее. Но в любом

случае зритель вправе ожидать некой преемственности, которую обеспечивают не только те же

персонажи и те же актеры, но и режиссер, пытающийся развить свою мысль. В «Брате-2»

явственно видно, что Балабанов ничего развивать не собирался. Максимум, что он намеревался

сделать, – немного продлить жизнь своего героя. Сергей Бодров-младший и впрямь

присутствует на экране совсем как живой. Даже гораздо более живой по сравнению с

флегматичным Данилой Багровым образца 1997 года, – у него теперь всего немного больше:

девушек, врагов, друзей, возможностей и забот. Но брат по-прежнему один, и его играет

по-прежнему прекрасный Виктор Сухоруков, хотя все это уже не имеет никакого значения.

Для меня Багров-Бодров, вознамерившийся бодрячком прожить еще один

полнометражный фильм, безвозвратно гибнет как романтический герой в самом начале, в тот

момент, когда запавшая на него по сценарию певица Салтыкова видит его по телевизору и

говорит в телефонную трубку своей подруге (такой же, наверное, певице): «Включи ящик. Там

мальчик такой… Губастенький». И непонятно, от чего более пакостно на душе: от того, что

эстрадные звезды такие бывают, на пэтэушниц похожие (никто, кстати, и не пытается делать

вид, что Ирина Салтыкова хоть зачем-нибудь нужна по сюжету), то ли от того, что сценарист

такое словечко гаденькое вклеил, то ли от того, что герой-то действительно «губастенький» и

больше добавить о нем совершенно нечего…

То, что фильм не получился, небольшая трагедия. Бывает. <…> Жалко только, что был

герой – высокий, стройный, мужественный, немногословный. В меру дебиловатый. Настоящий

action hero, одним словом, каких на отечественном экране, почитай, и нет. И вот при попытке

поместить его в более эффектные, более коммерческие декорации сгинул ни за понюшку,

растворился в мельтешении каких-то натужно выдуманных межконтинентальных

приключений, в хороводе маловыразительных лиц.

Лидия Маслова, «КоммерсантЪ»

С «Братом» (1) у меня вышла ошибочка. Самому интересно, как оно обернется с

«Братом-2»? Впервые увидев «Брата» (1) на премьере в Канне, я его возненавидел (см. «Сюжет

для небольшого убийства», «Итоги» № 23, 1997). Но год назад, случайно пересмотрев этот

главный российский немихалковский фильм 90-х по телевизору, с изумлением обнаружил, что

он: а) симпатичен и б) неглуп. Что режиссер Балабанов владеет жанром, а кроме того, имеет

определенный взгляд на то, что происходит с нацией. Что в «Брате» ничего случайного и фильм

в целом можно рассматривать как концептуальное высказывание.

Сейчас понятно, что на предвзятое отношение к «Брату» повлиял именно каннский

контекст. В чистом Канне (да еще в благополучном, докризисном 1997 году) было особенно

неприятно смотреть фильм из России, где (опять!) дно, грязь, бомжи, проститутки и бандиты.

Казалось, что Балабанов сделал фильм специально для Запада – соответствующий тем

представлениям о «кошмарной России», которые сформировались о нас к концу перестройки.

Вот что желал показать Западу Балабанов (думалось тогда):

если и есть в России новый «герой нашего времени», то это киллер (ничего себе

обобщение!).

Ошибся, каюсь. Все в «Брате» не совсем так.

<…>

Про «Брата-2» заранее говорили, что это совсем другое кино: жанровое и зрительское.

Ладно бы. Жаль, однако, что «Братом-2» Балабанов обессмыслил «Брата» (1). И фактически

шовинизировал. Изобразил Багрова живым представителем живой реальности, поскольку

наконец-то снабдил его боевым чеченским прошлым (и никуда Багров это прошлое,

оказывается, не вытеснял!), а на экране мелькают играющие самих себя Якубович, Демидов,

Каспарайтис и певица Салтыкова (та и вовсе падает с героем в постель). Сделал

неидеологического героя идеологическим: раньше он палил в кого ни попадя, поскольку

паскуда брат наврал, что от этого русским людям польза будет, а теперь сражается со Злом на

стороне сил Добра. Добро – это наши, русские, за исключением братков и русских новых (те

тоже Зло). Зло – ненаши: гады негры и сволочи хохлы из Чикаго (выражаюсь в соответствии с

пафосом фильма), а также белые американские скоты буржуи, которые грабят наивных наших и

заказывают в России грязные кассеты с реальными убийствами и изнасилованиями.

Был одинокий растерянный человек – только внешне спокойный, а на деле не знающий, к

кому приткнуться. Оказался – выразитель народного гнева.

Разумеется, Балабанов хитер, и «Брат-2» – фильм двухуровневый. Выводя на киноэкран

Якубовича, хоккеиста НХЛ Каспарайтиса и др. (что для многих – только знак «реальности»

Багрова), Балабанов одновременно хохмит по поводу постмодернистской ситуации рубежа

веков, когда реальные люди, сделавшие карьеру в шоу-бизнесе, становятся одновременно и

персонажами виртуальными, героями масс-культа. Роман Багрова и певицы Салтыковой в этой

новой системе координат – штука настолько же бредовая, насколько и возможная. С таким же

успехом Багров мог очутиться в прямом эфире не у Демидова на ТВ-6, а у самого Сергея

Бодрова во «Взгляде».

<…>

Деловой цинизм создателей фильма (Алексея Балабанова и продюсера Сергея Сельянова),

однако же, в том, что эти двое питерских интеллектуалов прекрасно осознают: иронию в

эпизоде про «силу в правде» просекут немногие. Большинство зрителей именно за эту фразу

фильм и полюбят. Так же, как за ругательство «бендеровцы» и фразочку «вы мне, гады, еще за

Севастополь ответите!», обращенную старшим братом Багрова к американо-украинским

мафиози (старшой вдруг переделался из негодяя в славного малого и тоже

очень-даже-Робин-Гуда).

Ведь «кирдык Америке» тоже был воспринят всерьез и на ура. Часть молодой аудитории,

как и герой Бодрова, ищет национальную идентичность через отторжение чужаков. Именно на

их деньги, отданные за билеты и видеокассеты, режиссер с продюсером и рассчитывают.

Юрий Гладильщиков, «Итоги»

О «Сестрах»

<…> В бодровских «Сестрах» нет такого бешеного энергетического напора, как в

«Братьях»; диалоги чуть попроще; но балабановская выучка чувствуется: мышление

законченными сценами, режиссерская работа короткими огневыми залпами; патентованные

концовки эпизодов – ударные фразы или впечатляющие жесты.

Центральная сцена фильма – несколько комическое богоявление: из «мерседесовского»

джипа, под «Полковника» «Би-2», выряженный в какой-то странный сутенерский фрак,

выпрыгивает сам Сергей Сергеевич Бодров: Данила вернулся. Ненадолго. Он с

удовлетворением наблюдает за тем, как его «младшая сестра» освоилась с оружием, щедро

одаривает ее рублем и уезжает. На прощание спрашивает на всякий случай: «Слышь, малая,

никакая тварь тебя здесь не обижает?» Так спрашивает, что страшно за эту тварь становится.

Но ничего, малая не жалуется: она и сама справится.

<…> На самом деле «Сестры» захватывают не сюжетом, а своей отчаянной

бесстыдностью. На сеансе вы присутствуете при рождении новой мифологии. Можно называть

ее путинской, можно – балабановской, можно – бодровской. Это миф о мире, в котором сила не

в деньгах, а в правде. В правде абсолютно реальной, здесь и сейчас. Бандит или не бандит отец

этих девочек – не важно: раз дочь его, значит, она должна остаться у него, а все остальное уж

как-нибудь потом.

Бодров в «Сестрах» выстраивает свой собственный простой пантеон: Цой, Земфира,

Бутусов. «Наши». Данила – защитник этого уклада, былинный герой, реальный гарант реальной

конституции. (Эта мифология уже не только бодровская, но вполне народная; одна народная

газета даже сварганила рекламный постер, на котором все так в лоб и сказано: «Путин – наш

президент, Данила – наш брат, Плисецкая – наша легенда». Только не Плисецкая, конечно, а

Цой или та же Земфира.) «Сестры» – фильм про детство Земфиры, не настоящей, а богини,

допридуманной Бодровым: девочка, слушающая «Кино» и воспринимающая всю цоевскую

романтическую образность буквально: весь мир идет на меня войной.

Не стоит недооценивать силу воздействия таких фильмов, как «Сестры», – неглупых,

крепко сбитых, энергичных, суровых и трогательных – на зрителей. Еще пять таких фильмов,

таких вот «братьев-два за кадром», и половина тринадцатилетних девочек будут ходить по

улицам с плеерами, заряженными диском «Кино», а в сумках них будут лежать зачехленные

винтовки. Изменится весь героический пантеон подростков: вместо экспортных суперменов и

ублюдочных разгильдяев и хохмачей (из «Национальных особенностей») у них появятся

данило– и земфирообразные ролевые образцы. Вырастет новое поколение девочек, которые

умеют преодолевать кризис нежного возраста – потому что у них есть нечто большее, чем

надежда стать моделью в Париже и возможность купить баблгам в ларьке. В любой момент –

если что – они могут уехать снайперами в Чечню – и уж как-нибудь не пропадут. Можно

смеяться над этим, но только чего уж тут смешного.

Смотреть «Сестер» надо обязательно: вам может не нравиться «чернуха», раздражать

балабановско-бодровская прямолинейность, примитивные сюжетные ходы. Но такие фильмы

слишком ощутимо меняют климат вокруг. Не посмотреть – значит, пропустить что-то очень

важное: рождение новых кодексов поведения. Новой искренности. Вы просто не поймете, как

себя вести с девочкой, которая – может быть – спасет вас от тварей, трущихся у вашего

подъезда, или бандитов, пытающихся ограбить вас у банкомата.

Чего она хочет? Денег? Крови? Вас?

Ничего.

Правды.

Лев Данилкин, «Ведомости»

То, что дети – самые лучшие герои, наглядно показал Сергей Бодров-младший. «Сестры»

– очевидный пример того, что возможности взрослых в области героизма практически

исчерпаны. Нет достаточной уверенности в границах черного и белого, нет убежденности в

своей правоте, все не то, никакого волшебства. И потом, ребенок – это самый талантливый и

убежденный параноик. Воюет со всем миром и верит в злой умысел рубашки, неловко

брошенной на стул. Видит во взрослых не то, что принято, а то, что есть на самом деле, –

опасных, могущественных, практически безмозглых созданий, начиненных дурными

привычками и злой волей. Боится кладбищ и ночного леса, потому что твердо знает: зло

существует.

Сестры Бодрова, вынужденные жить в мире, богатом оттенками серого, сохраняют

разделение света и тьмы, необходимое, чтобы быть настоящим героем, солярным мифом,

победителем чудовищ. Будущее – за них. Потому что больше некому.

Наступает Время Дождя, как в романе Стругацких, где дети не стали перестраивать

запутавшийся в дихотомиях и компромиссах город, а просто, внимательно его изучив, стерли с

лица земли.

Они и сейчас заглядывают вам через плечо, стоят под дверью и смотрят в замочную

скважину суровым неподкупным взглядом. Вы слышите? Слышите?

Антон Костылев, «Кинопарк»

О «Медвежьем поцелуе»

<…> Вопреки критическому общему месту, гласящему, что «младший» актером не был, а

просто «так получилось», задним числом понимаешь, что именно отец тренировал его в

актерском мастерстве. Если в «Давай сделаем это по-быстрому» (2001) «младший» впервые за

свою короткую актерскую биографию сыграл абсолютного, холодного мерзавца, то в

«Поцелуе» продемонстрировал умение играть на полутонах. Его медведь Миша чувствует себя

крайне неуютно. Кривоватая горькая улыбка никак не гармонирует с тем победительным

образом, который Сергей Бодров-младший культивировал в фильмах Алексея Балабанова.

Кто-то непременно увидит в горьковатом «Поцелуе» предчувствие грядущей трагедии. Чушь

все это. Просто хороший режиссер снял фильм с хорошими актерами. И от того, что случилась

беда, он не станет ни лучше, ни хуже <…>.

Михаил Трофименков, «КоммерсантЪ»

К фамилии Бодрова уже не добавляют эпитет «младший». Его отец – режиссер

«Медвежьего поцелуя» – по-прежнему «старший». А Сергей, сыгравший у отца свою

последнюю роль, теперь навсегда останется просто Бодровым, самым талантливым и любимым

актером своего поколения.

<…> «просто фильмом» «Медвежий поцелуй» уже никогда не будет, так что нет смысла

хвалить его или ругать. Три километра пленки «Кодак», на которой запечатлен живой Сергей, –

вот что такое теперь «Медвежий поцелуй» <…>.

Алексей Медведев, «Время новостей»

ЧТО ОТВЕЧАЛ СЕРГЕЙ БОДРОВ

(Из интервью)

Я не знаю, новый он герой или что-то в этом роде… Я думаю, что он должен нравиться. Я

сам к нему сложно отношусь.

Как-то не хотелось произносить слова «гнида черножопая». Я никогда бы в жизни так не

сказал. Но особенного спора не было, потому что это же не я говорю, а мой герой.

В эпизоде с кавказцами в трамвае мне не хотелось произносить слова «гнида

черножопая». Я прекрасно понимал, что это роль, но все равно… Может быть, меня ломало

потому, что я не актер. Но Балабанов убедил меня – ведь действительно эти слова

произносятся, их говорят не монстры, не чудовища, их иногда говорят практически все. И если

на это не обращать внимания, легче-то не станет. И в социальном смысле это точное попадание

– не очень приятное для всех, но точное.

Знаю, что Данилу часто упрекают в том, что он примитивен, прост и незамысловат… Ну,

отчасти я с этим согласен. Но у меня на его счет в мозгу возникает некая метафора: мне

представляются люди в первобытном хаосе, которые сидят у костра в своей пещере и ничего

еще в жизни не понимают, кроме того что им нужно питаться и размножаться. И вдруг один из

них встает и произносит очень простые слова о том, что надо защищать своих, надо уважать

женщин, надо защищать брата…

Мне не нравится слово «инстинкт» – какое-то оно животное. Но если любовь к родине –

инстинкт и тяга к справедливости – инстинкт, тогда можно говорить о том, что герой действует

именно на этом уровне.

Я очень рад, что о таких понятных вещах пришлось говорить мне. Я чувствую, что сказать

это было необходимо именно сейчас…

Мне кажется, что существует жажда, такое кислородное голодание не от отсутствия силы,

жестокости, обреза под курткой, а от отсутствия некоего слова закона, справедливости, что ли,

пусть превратно понятой, оболганной, исковерканной…

Я не относился так уж серьезно к тому, что ему приходится нажимать на курок…

На войне много сомнительных в нравственном отношении парадоксов, если только не

появляется понятие «враг». В «Брате» стреляют друг в друга не потому, что не хотят

разговаривать, а потому что – враги и разговаривать невозможно…

Не должно существовать для человека, который делает кино, запретов: «это нельзя, это

можно». Можно все, если ты сам за это отвечаешь…

Я отвечаю за моего героя и не отказываюсь ни от одного его слова, ни от одного поступка,

хотя все это режиссер придумал.

Наверное, самое страшное – потерять то, из чего ты состоишь…

Взять себя за горло я не позволяю никому, в том числе и жизни. Хотя я фаталист. Но

фатальна не жизнь, а судьба. Есть точка, где ты обязателен…

Детство – самое важное и потрясающее время в жизни человека. И я стараюсь не забывать

про то, каким был я, чего хотелось мне…

Главная отличительная черта Данилы Багрова не в том, что он говорит «а чё?», а в том,

что у него есть чувство собственного достоинства. Можно сказать, что «Брат» и «Сестры» –

кино про человеческое достоинство. И это главное, что интересует меня в героях любого

фильма, который мне хочется смотреть. Хотя, конечно, есть масса замечательных картин про

болезнь, про страх, подлость и прочее – кому что ближе.

Опасаюсь заявлений типа «наше время пришло». Чье время?..

Вообще-то я настроен очень оптимистично насчет себя именно потому, что мне

интересны разные люди…

Кто-то больше думает о деньгах, кто-то меньше. Для кого-то несчастье, что пудель умер, а

у другого всю семью вырезали…

Сумасшедших денег в моей жизни не было – так, хватает на сигареты, на бензин, на еду.

На нормальную жизнь…

Я все время повторяю: «Бу-бу-бу, надо верить в то, что ты делаешь. Любить то, что ты

делаешь. Делать то, что ты любишь». А что? От этого никуда не денешься. Да ведь и нельзя

врать, это же сразу видно. <…> Может, это у меня такой придуманный способ жить. Если я

живу честно, то я вроде как защищенный: и за себя отвечаю, и за то, что я делаю, и за слова

свои. Поэтому-то у меня, кстати, с интервью проблемы. Потому что ничего, кроме этого,

придумать не могу.

Она (война в Чечне. – Ред.) идет. И мы должны очень внимательно относиться к тем, кто

там был. Я много читал, что ребята возвращаются оттуда моральными калеками, убийцами и

уродами… Нельзя так писать и говорить! Тот, кто так пишет, скорее всего, смог уберечь своего

сына от Чечни. Деньги заплатил. В институт устроил или справку нужную достал. И правильно.

Так сделал бы каждый из нас. Но с войны возвращаются те, кого не смогли уберечь. И никто не

имеет права судить их.

Главное – не считать, что мы-то ничего не знаем, не понимаем, а вот народ… В этом

чувстве вины на самом деле снобизм есть: мы, мол, утонченные натуры, все больше по

искусству, а народ жизнь знает. Ты говори не «они» и «мы», а просто «мы». Признавай свою

вину сколько угодно, но говори «мы»…

Моей дочке три года, и когда по телевизору показывали «Брат» и «Брат-2», я боялся, что

она задаст какой-нибудь сложный вопрос, на который я не смогу ответить. Она внимательно

смотрела, а когда дело дошло до сцены на кладбище, где мы возимся с трупами, она наконец

спросила: «Пап, а почему дождик, а ты без шапки?»

Я не политик… Вещи, которые мне интересны, далеки от проблем этнических и

национальных. <…> Эта тема (межнациональных отношений. – Ред.) опасна и спекулятивна!

Когда один человек говорит другому: «Ты затронул мое национальное достоинство», сразу

возникает ощущение, что «замочили» всю украинскую группу, что идет волна

национал-шовинизма. От одной фразы возникает ощущение этнического конфликта. А на

самом деле люди не поделили кокос. «Почему вы положили мне кокосы? – спрашивает

украинец. – Вы что, не любите украинцев?» «Нет, – отвечают русские, – мы просто любим

кокосы». С этого проблема начинается, и на этом ее надо резко заканчивать.

Я всегда и везде говорю: я не артист, я не артист, я не артист. А мне: «Не-е-ет, вы артист!

Это разные вещи – уметь перевоплощаться или быть собой перед камерой. Видимо,

сейчас актуально второе. У нас прекрасные актеры, просто это разные вещи: то, что делаю я, и

то, что делают они. Актеры часто бывают слабыми, ранимыми: мол, я всю жизнь играл

зайчиков, а хотелось Гамлета. Или – я всю жизнь играл доброго героя, а хотелось злодея… И в

то же время у них есть какая-то сила, которой обычные люди не обладают. Пока я еще не

заболел кинематографом, я человек не публичный. У меня нет склонности к тому, чтобы себя

демонстрировать. У меня нет ничего такого, что я не мог бы в себе сдержать, типа «не могу

молчать». А вот люди, которые болеют этим, они и есть настоящие актеры, хорошие актеры.

Иногда это мешает.

…единственный способ защиты от этой агрессивной реальности – оставаться самим

собой. Самый верный путь. Потому что себя-то ты знаешь. Я – это я. Стол какой-то не такой,

стул мягкий, стакан другой формы. А я зацепился за себя – как в трамвае за поручень.

…я в детстве любил быть один и отлично сам собой обходился. Не могу сказать, что у

меня была сильная потребность кого-то защищать или, наоборот, пользоваться чьим-то

покровительством.

Кино – это такая радостная и яркая история, которая требует энергии. Мне не нравится

все, что определяется словами «эстетский», «неформальный» или «альтернативный». Мне

также не нравится то, что предназначено для всех и для каждого. …энергия. То, что мы все

хотим. То, к чему мы все стремимся и жадно припадаем. Мы тянемся к тому, что излучает

энергию.

Был смешной случай с «Московским комсомольцем». Они писали, кто как был одет на

«Нике». И написали, что Сергей Бодров из мужской части – это как бы «да»… «Все очень тонко

продумано», так там выразились. Меня это очень позабавило, и зря я, наверное, разрушаю

легенду, но раз уж ты спросил… В общем, свой пиджак, который я считаю хорошим, я отдал

отцу, приехавшему из Америки в джинсах. На мне тоже были джинсы, пиджак я надел первый

попавшийся под руку… Нуда! Это был пиджак, который я выиграл у Меньшикова в кости. И

«очечки в тонкой оправе», как они написали, это очки, в которых я всегда хожу, ну просто

потому, что я плохо вижу. Гладить пиджак было некогда, и я подумал: да ну, кто там, в самом

деле, будет смотреть… Но ошибся. Теперь я знаю, как работает машина, которая делает звезд.

Я участия в обсуждении проекта («Путин наш президент, Данила – наш брат». – Ред.) не

принимал и предпочел бы, чтобы этого плаката не было. Кампания замечательная, но это же

Данила Багров в том своем свитере, а не я! Образ-то всем открыт и всем доступен.

За все же надо платить, за успехи – утратой свободы. Но успехи-то ведь сомнительны, не

абсолютны. Они содержанием жизнь не наполняют, зато ты вдруг становишься зависимым от

ненужных людей, телефонных звонков. А свобода – самое важное, что есть у человека…

Знаете, вся эта так называемая бурная жизнь – как мобильный телефон: куда ни пойдешь –

везде трень-трень-трень. Ну не волнуйся же ты так – если действительно кому-то нужен, то

найдут тебя, что же ты все время на крючке подвешен…

Есть малый и большой «джихад» – внешний и внутренний враг. Главное – справиться с

внутренним врагом, с самим собой… Все взгляды – гражданские, политические, любые –

укладываются в два простых слова: не прогибаться…

На авантюру я соглашаюсь легко, потому что это здорово, ярко. Все остальное – так… Не

стоит усилий…

Надо и в кино, и везде – не размышлять долго и бесплодно, а отрываться…

Что лучше – спокойная и размеренная долгая жизнь без героина или такая быстрая и яркая

под героином? Да нет разницы. Как хочешь, так и расширяешь свое личное время…

Хамство – это, пожалуй, единственное, что приводит меня в бешенство.

Любовь к одиночеству – вещь, на мой взгляд, естественная для любого человека. Да, я

люблю быть один…

Одиночество – вот зависимость. От себя самого. А это посильнее всякой другой

зависимости…

…с потребностью быть вместе. Это один из самых тонких инстинктов у человека. Он

очень силен, но очень хрупок. Когда близости чересчур, становится очень плохо. И наоборот,

когда этого не хватает, люди готовы идти на любые подвиги. Все, что когда-либо происходило

в мировой литературе – не важно, между родными людьми или нет, – было связано с тем, что

кто-то хотел быть вместе. Или эту близость сломать. Вот и всё. Здесь важно внутреннее

ощущение мира, потому что природа человека двойственна: с одной стороны, он должен быть с

кем-то, с другой – он все-таки должен быть один. Редко кому удается быть вместе и при этом

сохранить себя.

Главная проблема – жизнь удлинить, увеличить день, расширить время.

Ты становишься на углу оживленной улицы и представляешь, что тебя здесь нет. Вернее,

тебя нет вообще. Пешеходы идут, сигналят машины, открываются двери магазинов, сменяются

пассажиры на остановке.

То есть в принципе мир продолжает жить и без тебя. Понимать это больно. Но важно…

Раньше доходило до паранойи. Например, перед выходом из дома замечал на столе

двухкопеечную монету и потом возвращался с полдороги, потому что неожиданно решал: вдруг

мне понадобится сделать срочный звонок, от которого зависит судьба, а монетки не окажется?

Тогда еще за две копейки звонили.