О, родной язык!

 

Я забыл дома ключи от квартиры и в ожидании жены подсел во дворе на лавочку к двум бабкам. Они говорили о наболевшем — о своих болячках.

Одна:

— Вот у моей соседки хороший доктор был. От кашля ее лечил. Она все кашляла, кашляла, а потом перестала.

— Вылечилась?

— Нет, померла...

Они помолчали, и теперь другая полюбопытствовала:

— А че твои‑то — так и живут не расписанными?

— Так и живут.

— А че так‑то?

— Дак ведь волк и меченых овец ворует.

Сейчас живой русский язык можно услышать только от стариков и старушек. Его так замусорили, как Грибоедову и не снилось, когда он говорил о смеси «французского с нижегородским». Ну так в его время не было ни массовой информации, ни массовой культуры.

Я как‑то заглянул только в один день программы ТВ (у меня нет времени смотреть телевизор) и пришел в ужас: «шоу», «шоты», «хиты», «арты», «брайны», «токи», «ноу‑хау»... Самый богатый и мире язык подменили каким‑то хриплым собачьим лаем. Да о чем говорить, если уж депутаты Госдумы не стесняются (а может, иначе просто не умеют) «ботать по фене», от пуза пользуясь блатным жаргоном. Рашен‑деревяшен! Век вольвы не видать! Не научившись английскому, мы уже забыли русский. И чтобы понять речь человека, еще не разучившегося говорить по‑русски, молодым русским людям нужен уже переводчик.

Говорливые старушки на лавочке продолжали свою беседу.

Одна:

— Ты квартиру‑то свою продала с углом аль без угла?

— Что я дура, что ль? Конечно, с углом.

— Это хорошо. Да и сколь нам и маяться‑то осталось... А ты справу‑то себе приготовила?

— А то! Я ее еще в девках приготовила.

— Дак ведь она поди уж сгнила!

— А мне там не плясать!

Ну что, молодежь, поняла что‑нибудь? А речь всего‑навсего шла о том, что одна старушка продала квартиру с условием, что до своей кончины она будет иметь в ней свой уголок — угол. А «справа» — это платье, в котором кладут в гроб. Раньше о ней думали загодя: кто знает, когда тебя настигнет костлявая.

Вот такие пироги. Как говорят, заплати налоги, а потом баунтись!

Недавно, отдыхая у своих родственников в среднерусской деревеньке, я случайно услышал такой разговор. Старуха отчитывала парня за то, что тот взялся точить косу, да плохо это сделал.

Она ему:

— Плохо наточил.

Он:

— Нет, не плохо.

— Плохо.

— Не плохо.

И так они препирались несколько минут, пока старуха окончательно не разозлилась, плюнула и сказала:

— Не умеешь в воду пердеть, нечего и рыбу пугать!

Вот поговорили мы о русском языке, и я вдруг подумал: а как же мы про поэзию‑то забыли? Ведь она, родимая, всегда была у нас эталоном чистого русского языка, свежей, как родник из‑под корней родной березки. А как нынче‑то журчит этот ручеек, и не иссяк ли? Нет, не иссяк! Припадите к нему, если вас мучит духовная жажда, и чтоб вам долго жить.

Эту эпохальную поэму в шести частях я нашел в одном научно‑популярном, издании, которое, в свою очередь, перепечатало ее из другого издания: вот она — массовая информация в действии! Чтобы не попасть под какую‑нибудь статью Уголовного кодекса, я приведу лишь ее последнюю часть — самую скромную и невинную.

 

Кофееза в Голубом Дунае...

Пар над каждой склянкою завис...

Мне поет Маруська Ледяная.

Муську клеит бере‑мере‑бис.

Молодая, с чувственным оскалом.

Коки‑моки в бантиках из роз.

Ты поешь, конечно, не в Ла Скала,

Но и я совсем не оперсос.

У тебя в башке — два веса дури

И в мозгах — стоячие винты.

И облипло платье по фигуре,

Так, что тянет погасить шнифты.

Кто тебя, батончик, осчастливил?

Оперсос? Фан Фаныч? Маршал Клим?

Замер шпалер... Фраер давит ливер...

Канул в жопник липовый куклим...

 

Припали к живительному источнику? Тогда на здоровье.