И. Кириллов. Глазами диктора

 

Когда на встречах с телезрителями меня просят рассказать о нашей работе, я всегда с каким-то трепетным чувством мысленно возвращаюсь к Шаболовке. Говорю о Шаболовке — и сердце сжимается, становится одновременно и грустно и радостно, как будто вспоминаешь место, где ты родился.

По правде сказать, я никогда не мечтал и не собирался быть диктором. С детских лет хотел стать кинорежиссером. В 1950 году я поступал во ВГИК, на курс М. Э. Чиаурели, но он меня не принял, рекомендовав на актерское отделение. Проучившись год, я перевелся в Театральное училище имени М. С. Щепкина. А по окончании училища два года проработал в Театре драмы и комедии на Таганке, познал там радости и горести актерского труда. Казалось, будущее уже предрешено, но мысли о режиссуре не покидали меня. И в 1957 году я ушел из театра на телевидение. Было мне тогда 25 лет.

Зачислили меня помощником режиссера. Я, конечно, хотел сразу заняться режиссурой, но С. П. Алексеев, в то время главный режиссер телевидения, сказал, что это, увы, невозможно — надо пройти весь путь: поработать сначала помощником режиссера, потом, чтобы овладеть телевизионной техникой, — ассистентом. И только затем можно будет стать режиссером. С мыслями о том, что на это уйдет, наверно, еще 25 лет, я приступил к обязанностям помрежа. Но судьбе не было угодно, чтобы мои мечты сбылись.

В сентябре 1957 года на телевидении проводился конкурс дикторов, и мне предложили принять в нем участие. Среди телевизионных дикторов в те годы не было мужчин — одни женщины. И вести «Последние известия», которые шли два раза в день, дикторов-мужчин приглашали с радио. За каждый выпуск им платили гонорар, и, видимо, руководство Центральной студии телевидения решило, наконец, что это довольно накладно. Тогда-то и был объявлен конкурс. Сначала я не хотел принимать в нем участия — это шло вразрез со всеми моими планами, — но товарищи по работе уговорили попробовать.

В день конкурса у меня было много забот по музыкальной редакции, где я был помощником режиссера: утром — репетиция, вечером — эфир. А в промежутке предстояло попробовать свои силы в качестве диктора.

Надо сказать, что подготовился я к конкурсу довольно основательно. Кроме все прочего, выучил чуть ли не наизусть половину газеты «Правда». Но, несмотря на это, очень волновался, когда пришел в студию. Там уже находился один претендент — молодой человек, приехавший из другого города. Вероятно считая себя заправским диктором, он несколько снисходительно на меня посматривал и даже пробовал небрежно поучать. Это меня взбесило, и, когда началось прослушивание, я, как говорится, выдал все, что мог. И победил.

Обрадованный, потому что самолюбие мое было удовлетворено, испытывая чувство некоторой жалости к своему конкуренту, я после объявления результатов конкурса направился к выходу из студии в полной уверенности, что у меня еще есть в запасе как минимум недели две. Пока будут оформляться документы, познакомлюсь поближе с дикторами радио и телевидения, попробую освоить азы профессии, узнать, что к чему.

В дверях я столкнулся с С. А. Захаровым, одним из старейших телевизионных режиссеров. Он преградил мне дорогу и спросил, куда это я собрался. Я ответил, что у меня сегодня передача и мне еще надо к ней кое-что успеть сделать, так как через три часа эфир. «Какие там «три часа»! У тебя через два часа эфир «Последних известий», — воскликнул он. Ноги у меня подкосились, и я забормотал что-то невнятное: мол, как же так, надо ведь подготовиться... А он в ответ: «Ну, так готовься, да побыстрее! А то мы с радио сегодня никого уже не пригласили, так что, кроме тебя, выступать некому». И, взяв меня за руку, повел в студию «В» — дикторскую, откуда шли тогда в эфир передачи редакции информации.

Как прошел выпуск, я со страху не запомнил. В память о первых днях моей работы диктором сохранилась фотография: глаза, полные ужаса, и вздыбленные волосы. Так началась моя дикторская жизнь на телевидении.

Надо было овладевать профессией, и я поехал на радио, где встретился с замечательным человеком, моим будущим учителем О. С. Высоцкой, «крестной матерью» всех первых телевизионных дикторов. Еще до войны она с другими дикторами радио участвовала в передачах «механического» телевидения из маленькой студии на Никольской улице. Не считаясь со временем, Ольга Сергеевна повела меня, как малыша, который делает первые шаги, по трудному пути новой профессии, примечая и разбирая все мои успехи и поражения. Счастлив, что и ныне моя дорогая учительница, как прежде, рядом со мной — бодрая, подтянутая, жизнерадостная.

Там же, на радио, я познакомился с Ю. Б. Левитаном. Его голос — одно из волнующих воспоминаний военного детства. Как и для всех советских людей, самые главные события в жизни нашей страны, горестные и радостные, у меня ассоциировались с голосом Левитана. Левитан казался мне недосягаемым. И вдруг меня знакомят с очень простым, милым, обаятельным, тогда еще довольно молодым человеком, который, видимо, для того чтобы меня приободрить, говорит несколько хороших и явно незаслуженных слов обо мне как о дикторе. Способность в нужный момент поддержать того, кто рядом, была, как я понял потом, вообще свойственна Юрию Борисовичу. После первой встречи мы с ним были дружны более четверти века, и всегда в трудную минуту он оказывался рядом — умный, добрый, слегка ироничный, с большим чувством юмора. И от его присутствия и поддержки на душе становилось легче.

Мне вообще повезло с коллегами. Когда я попал в дикторскую группу, там работали молодые, прелестные Нина Кондратова, Валя Леонтьева, Аня Шилова и Люся Соколова. Нас тогда было всего пять человек. Жили мы очень дружно, но постоянно спорили и, не стесняясь в выражениях, критиковали друг друга. Ведь нам собственными силами, как говорится, на свой страх и риск приходилось осваивать творческую профессию, которой не существовало раньше.

Когда я смотрю сегодня на начинающих теледикторов, то невольно сравниваю их начало с нашим. Каждое их выступление записывается на видеоленту, все свои огрехи они могут сами видеть на экране. Нам в свое время не приходилось об этом и мечтать.

Так как видеозаписи в то время еще не было, узнать о качестве своей работы можно было только с чьих-то слов. Мы ежедневно собирались для обсуждения прошедших передач. Высказываемые мнения носили, конечно, субъективный характер, но все же давали нам какое-то представление о наших профессиональных удачах и просчетах. И хотя работали мы во многом вслепую, двигаясь на ощупь, каждый день был безумно интересен.

Меньше чем через две недели после того, как я стал диктором, 4 октября 1957 года, мне доверили прочитать информацию о запуске первого искусственного спутника Земли. По радио ее читал Ю. Б. Левитан, а по телевидению — я. Это была очень большая честь для меня, тем более что ни о каком моем профессионализме тогда, конечно, не могло быть и речи.

Кроме выпусков «Последних известий» мне постоянно приходилось участвовать в передачах детской, молодежной, музыкальной, литературно-драматической редакций. Бывали дни, когда телевизионная программа становилась практически моим «творческим вечером». Допустим, сначала я читаю первый выпуск «Последних известий», потом в другой студии провожу какую-нибудь детскую передачу, за ней после заставки начинается «Клуб музыкальных встреч» (прообраз будущего «Огонька»), который веду тоже я, а в конце вечерней программы возвращаюсь в студию «В» и читаю второй выпуск теленовостей.

В те годы телевидение вплотную осваивало передвижные телестанции, и мы проводили много прямых репортажей с заводов, фабрик, выставок. Например, очень популярны у телезрителей были репортажи с Выставки достижений народного хозяйства. На передаче работало сразу несколько ПТС. Их размещали в разных местах, и за считанные минуты нужно было перебраться с одного объекта на другой, подхватить микрофон и продолжить рассказ. Я очень любил спортивные репортажи, какое-то время хотел даже переквалифицироваться в спортивные комментаторы.

Однажды в роли репортера мне довелось участвовать в учебном бою. Мы с Юрием Фокиным вели репортаж из Прибалтийского военного округа. Помню, как мы перекликались через переносную рацию. «Седьмой, седьмой, я первый, как слышите меня?» — запрашивал Фокин. Я отвечал: «Первый, слышу вас хорошо». «Седьмой, ведите репортаж», — командовал Юрий Валерианович, и я вел, брал по ходу дела интервью.

Мы показывали разные рода войск. Когда дело дошло до авиации, выяснилось, что вести съемку репортера в воздухе наша техника еще не позволяет, и решено было сымитировать на экране полет. Мена нарядили в лётный костюм, правда на размер меньше, чем мой, накачали, как полагается, кислород, после чего я практически перестал дышать, и посадили инструктора во вторую кабину МиГа. Вокруг самолета разложили дымовые шашки, и солдаты фанерными щитами стали разгонять дым в разные стороны, создавая ощущение, будто самолет мчится в облаках, и я прямо из поднебесья веду репортаж. Правда, при этом мне действительно было тяжело. Я задыхался, был весь мокрый, стекло гермошлема запотело, я ничего не видел. Фокин кричал в наушниках: «Какая высота?» Инструктор мне подсказывал: «Шесть тысяч метров», и я повторял цифру. Фокин запрашивал: «Как самочувствие?» Я отвечал: «Самочувствие отличное!», а сам еле дышал. Фокин: «Продолжайте репортаж!» И я продолжал: «Идем на сближение с целью, еще мгновение — и будет залп ракеты». В тот момент, когда я кричал: «Залп!» — оператор делал резкий рывок камерой, которая показывала самолет, и казалось, что самолет вздрагивал.

Через несколько дней после передачи меня встретил мой сосед по дому, летчик-испытатель, и говорит: «Ну что, опозорился?!» Я спрашиваю: «Почему?» «Да как же, всего шесть тысяч метров, детская высота, а ты не то что говорить — дышать, по-моему, не мог!.. Это тебе не по бумажке читать, будешь знать, какова наша работа!» Нам потом запретили делать подобные трюки. И правильно. Люди верили: все, что мы им показываем, — правда, и нельзя было их обманывать.

В нашу работу первое время входило даже дублирование зарубежных фильмов. Мы не играли за артистов, но давали какой-то намек на конкретные интонации их речи. Сегодня зарубежные картины дублируются профессиональными актерами и перевод заранее подкладывается под изображение, а мы тогда выходили прямо в эфир. Некоторые фильмы приходилось дублировать по нескольку раз, как было, например, с лентой немецких кинематографистов «Совесть пробуждается». В таких случаях я постепенно выучивал текст наизусть и выходил в эфир без всяких бумажек, каждый раз переводя немного по-новому. Все это было, конечно, очень интересно.

Правда, уже тогда у многих стали появляться сомнения: а должен ли диктор быть таким «всеохватным»? Да, это давало нам возможность полнее раскрыться, набраться мастерства. Но все чаще возникал вопрос о целесообразности использования диктора в передачах, в которых он недостаточно компетентен, о замене его специалистом, выступающим по своей теме. Когда приходилось вести передачи, например, по истории кино, это было мне близко. И все равно даже здесь от меня требовалось исполнение определенной роли. Ведь текст не был моим. Я добросовестно выучивал, персонифицировал его, привнося в него что-то свое, старался сделать рассказ по возможности доверительным и достоверным. Но результат достигался все же с помощью исполнительских приемов.

Для меня это стало окончательно ясно после одного случая. Музыкальная редакция попросила выручить: заболел актер, который должен был вести передачу об одном нашем популярном оркестре. Надо, так надо. Я взял в руки текст — и ужаснулся. Для того чтобы в нем разобраться, требовался по крайней мере кандидат искусствоведения. Учить текст наизусть нелепо, да и времени нет. А вести передачу нужно в кадре. И тогда я подумал: не лучше ли честно и откровенно сослаться на автора, музыковеда? А своими словами я могу сказать о вещах, которые знаю: об успехе недавних зарубежных гастролей оркестра, об отзывах прессы и т. д. С таким предложением я и пришел к руководству студии. Поскольку передача была под угрозой срыва, мне сказали: «Конечно, конечно...» В кадре я в тот раз чувствовал себя свободно, собственные слова перемежал комментариями музыковеда.

Тогда я и понял, что частенько мы, дикторы, берем на себя то, на что не имеем права. На телевизионном экране нельзя изображать знание предмета — его нужно просто знать. Иначе фальшь неотвратима. Наша некомпетентность в некоторых передачах бросается в глаза. А этого допускать категорически нельзя: пропадет зрительское доверие к нам. Вот почему требуется специалист в кадре, знаток вопроса.

Конечно, первое время было обидно расставаться с передачами, вести которые стало уже привычным. Но у каждой профессии есть свои границы, и у нашей — тоже.

В нашей работе тех лет было немало казусов. Один из них, помню, произошел из-за нашего постоянного соперничества с радио. Мы старались, чтобы телевизионные выпуски «Последних известий» хоть в чем-то опережали радиоинформацию. И вот однажды нужно было передать важное сообщение ТАСС. Мы знали, что оно поступит по телетайпу в шести частях. Одна часть — это примерно 12—15 строчек текста на машинке. Когда пришло три части, кого-то из нас осенило: «А что если тебе прямо сейчас выйти в эфир? Пока будешь читать начало, поступит остальной текст, и мы обгоним радио!» Я по молодости лет решил рискнуть. Тут как раз появилась четвертая часть. Осталось соответственно всего две. Начинаю читать. Первая часть, вторая, третья... Дохожу до четвертой и думаю: а что дальше? Замедляю темп речи, но чувствую: катастрофа надвигается! В этот момент в студии появляется редактор и буквально на четвереньках, предельно осторожно, чтобы не сбить камеру (студия была очень маленькая), держа в зубах лист телетайпа с пятой частью, подползает к столу. Я беру у него изо рта этот лист и читаю. Та же процедура повторяется и с шестой частью.

Руководство, надо сказать, заметило, что в кадре произошло что-то неладное. Стало допытываться: почему была пауза перед пятой частью? Но я сказал, что пауза нужна была по смыслу, на том дело и кончилось. Больше я на подобные эксперименты в эфире не решался.

В другой раз мы с Валентиной Леонтьевой должны были комментировать за кадром заранее смонтированные кинопленки и фотографии в передаче о Гайдаре. Перед самым эфиром у нас забрали текст для каких-то исправлений. В студию мы вбежали взмыленные и, честно говоря, текст после правки просмотреть не успели. Начинается передача. Читаем. И вдруг видим, что после десятой страницы сразу идет шестнадцатая. Пяти страниц нет! Догадываемся, что редактор забыл их на столе, где правился текст, а это в другом здании. Что делать? Начинаем импровизировать. Вспоминаем содержание текста и пересказываем его своими словами. Тот, кому удавалось вспомнить очередной кусок, толкал другого локтем в бок и подхватывал рассказ. Ох и натолкались мы за эти десять-двенадцать минут... Причем, как ни странно, каждый вспоминал не свой текст, а слова партнера. В наушниках слышались недоуменные переговоры режиссера с редактором: «Откуда у них этот текст? Где они его взяли?» Чтобы не отвлекаться, мы сняли наушники и продолжали импровизировать, пока не дошли до шестнадцатой страницы.

Передача закончилась благополучно. На следующий день, как всегда, была летучка. Встает рецензент и говорит: «Вообще-то передача получилась средняя, о таком писателе можно было бы рассказать и получше. Правда, в середине был живой кусок, и дикторы его неплохо прочитали». Вот такой неожиданный комплимент мы получили! А все дело, может быть, в том, что мы, оставшись без текста, заговорили вдруг «своими голосами».

Казусы в те годы часто происходили из-за того, что каждая передача шла прямо в эфир. Мы имели право, если так можно выразиться, только на один дубль.

Сегодня видеозапись, конечно, намного облегчает нашу работу. Но зато часто пропадает та непосредственность, которая свойственна живой жизни и «живому» эфиру. Да, у нас в свое время случались накладки, но зато сохранялась сиюминутность. Зрители сопереживали тому, что происходит на экране в данную минуту, и потому прощали нам оговорки, плохой свет на лицах, дефекты звучания, нестабильное качество изображения.

«Живой» эфир закалил нас в свое время как профессионалов. Он не допускал расслабленности в работе. Творческий результат зависел от собранности буквально каждого из тех, кто был занят в студии, начиная с телережиссера и кончая осветителем.

В 1967 году, в канун переезда в Останкино, для нас, дикторов, сложилась трудная ситуация. Как я уже упоминал, круг передач с нашим участием стал сужаться. В кадр все чаще начали выходить специалисты, профессиональные интервьюеры, комментаторы, ведущие. Нам предсказывали невеселое будущее, говорили, что дикторская профессия скоро не будет нужна. Предлагали заменить заставками даже диктора, который ведет программу дня.

По правде сказать, я себе такого обезличенного телевидения не представляю. Практика показала, что диктор необходим на экране. Он постоянно общается со зрителем и как бы ведет его за собой, соединяя телевечер в одно целое, персонифицируя его. Пожалуй, дикторская профессия окончательно не сложилась на телевидении еще и сегодня. Я не знаю, каким будет диктор будущего. Знаю только, что у телезрителя и дальше сохранится потребность в человеке, который, как добрый знакомый, каждый день вводил бы его в многообразный и увлекательный мир экрана.

Литературная запись А. Розова