Л. Золотаревский. Без ностальгии

 

Из телевидения надо уходить, как только начнешь ощущать ностальгию по «лучшим временам», как только прошлое начнет казаться более ярким и интересным, чем будущее. В телевидении можно работать лишь до тех пор, пока веришь, что завтра, или через месяц, или в будущем году тебя ждет что-то очень интересное и новое. Не стремясь навязать кому бы то ни было эту вовсе не обязательную концепцию, сам в нее глубоко верю. А потому буду вспоминать о прошлом без ностальгии.

В ноябре 1956 года редактор молодежных передач Сергей Муратов предложил мне принять участие в его программе — быть переводчиком. Переводить следовало очередную иностранную «знаменитость» — английского пианиста Босини, который тогда гастролировал в Москве. В те времена в студию тащили как диковинку чуть ли не каждого благожелательно настроенного иностранца: культурные обмены с Западом только начинали оживляться. Передачи шли, естественно, «живьем», без определенного хронометража.

В процессе подготовки передачи из переводчика я превратился в интервьюера и задал перед камерой вполне квалифицированный (как я теперь понимаю, исходя из повседневного опыта работы коллег в информации) вопрос: «Каковы ваши впечатления о Москве?»

...А 36 дней спустя пришел на Шаболовку в качестве редактора вновь созданной фестивальной редакции — начиналась подготовка к Всемирному фестивалю молодежи и студентов в Москве. Как «специалиста по иностранным языкам» (хорошо я знал лишь один — английский) меня бросили на «фестивальный разговорник»: планировалось с помощью телевидения дать москвичам возможность выучить несколько десятков наиболее употребительных фраз на пяти языках — английском, французском, немецком, испанском и китайском.

Вопросы методического плана были решены весьма просто: преподаватель на обычной классной доске писал иностранные слова русскими буквами и одновременно давал их правильное произношение, повторяя все по нескольку раз. Непредвиденная ситуация возникла лишь с уроками китайского языка: преподавательница Института международных отношений, настоящая китаянка, категорически настаивала на пекинском произношении, а при этом слово «фестиваль» и ряд других, обозначавших любое мероприятие с участием более чем двух человек, звучало для русского уха... совершенно неприлично! Попытки мои настоять на изменении звучания (быть может, в других диалектах эти слова произносятся иначе?) завершились провалом: на всех диалектах звучание было одинаковым! Пришлось слова «фестиваль», «встреча», «собрание», «митинг» из разговорника изъять.

Режиссуру поручили Андрею Полякову, — как и для меня, для него это был первый опыт на телевидении. До разговорника Поляков был главным режиссером Вильнюсского русского драматического театра. Человек энергичный, он взялся за «постановку» уроков со всем рвением театрального деятеля. Мой первый сценарий вызвал у него бурю возмущения, а обсуждение окончилось скандалом. Требовалось «выписать» психологические детали, мизансцены и прочее. Я был в панике. Режиссер гневно настаивал, отказывался от передачи, пытался преподать мне основы системы Станиславского. (Безуспешно! Однажды мне уже пытались их преподать, когда я в течение года учился в Театральном училище при Малом театре.) Конфликт вышел на уровень руководства, нас помирили, и «постановка» состоялась.

Фестиваль приближался, и вместе с ним приближались невиданные по тем временам масштабы вещания. В Москве собрали большое количество передвижных телестанций. Планировалось вести прямые репортажи в течение всего дня из многих точек. Репортажи должны были вести репортеры. А репортеров практически не было. И тогда с благословения директора Центральной студии телевидения В. С. Осьминина (прекрасный был директор!) мы приступили к созданию первых курсов по подготовке телерепортеров. Пригласили несколько молодых, но уже имеющих профессиональное имя международников: Юрия Фокина, Томаса Колесниченко (ныне член редколлегии «Правды»), Михаила Зеновича (зарубежный собкор «Правды»), Евгения Амбарцумова (доктор исторических наук, профессор), Георгия Мирского (доктор исторических наук, профессор). Тренаж был простой, но эффективный: на киноэкран проецировали фильм репортажного жанра, предупредив заранее будущего телерепортера лишь о теме; спонтанный комментарий записывался на магнитную ленту и потом анализировался. После двух месяцев почти ежедневных упражнений нас бросили в омут прямого телевидения. Работали по четырнадцать часов в сутки.

Незабываем первый день — открытие фестиваля. Шествие участников начиналось из района ВДНХ (там были построены тогда гостиницы «Заря», «Алтай», «Восток», где размещались делегаты) и должно было завершиться на стадионе в Лужниках. Каждый этап движения был рассчитан по времени, и соответственно была рассчитана по времени и спланирована по тематике работа каждой ПТС по пути следования процессии. Юрий Фокин размещался со своим микрофоном на крыше старого универмага на углу Сретенки и Садового кольца — на Колхозной площади. Где были остальные репортеры, не помню. Я сидел на балконе шестого этажа жилого дома на улице Чайковского. Связи у репортеров друг с другом, с центральной аппаратной и даже со своей ПТС не было. Единственный ориентир — монитор с эфирной «картинкой».

Многими часами позже я узнал, что произошло: для начала рухнул угол универмага из-за того, что на крышу залезли сотни желающих увидеть шествие. Вместе с углом здания рухнул, едва начав работу, корреспондентский пункт. К счастью, травмы оказались несерьезными, и Фокин продолжал репортаж, стоя в пыли, среди битого кирпича, прямо на тротуаре. Монитора он, естественно, лишился. Далее, энтузиазм москвичей сломал все графики движения. Участники шествия оказались в плену тысячных толп, и торжественная процессия с трудом продиралась в направлении стадиона.

Моя ПТС начала работать часа на два позже, чем было запланировано, и вместо предполагавшихся двадцати минут пришлось «держать эфир» около полутора часов. Материала было немного, информации — еще меньше, зато энтузиазма хоть отбавляй. На энтузиазме и продержался.

А потом были четырнадцать дней и четырнадцать ночей — митинги, концерты, встречи, просто праздничные площади.

И 6 августа — День Хиросимы. Я вел репортаж о гигантском митинге на Манежной площади — в нем участвовало, как сообщили газеты, более ста тысяч человек. На этот раз и монитора передо мной не было. Но была огромная площадь, тысячи факелов, безбрежные чувства и маленький микрофон. Речи ораторов на трибуне, сооруженной перед зданием нынешнего выставочного зала, в эфир не шли. Работал только мой микрофон — как репортерский и шумовой одновременно. Приходилось называть выступающих, излагать содержание их речей и одновременно комментировать само событие. Никто и на этот раз не мог заранее сказать, сколько все продлится. Репортаж шел три с половиной часа.

В период подготовки к фестивалю родилась еще одна передача — тележурнал «Фестивальный». Посвящен он был молодежной тематике. Тогда в молодежной редакции работали три редактора — Сергей Муратов, Юрий Зерчанинов (ныне известный журналист и писатель) и я. Зерчанинов занимался спортом (всеми спортивными передачами Центральной студии!). Собственно молодежные передачи делали два человека. Они и готовили журнал — по одному выпуску в две недели.

Журнал шел без ограничения во времени и занимал в эфире то час, то полтора, а то и все два. Разумеется, никакой предварительной записи не было. Возможность снимать на пленку была минимальной. Не хватало операторов, не хватало камер, процесс обработки пленки (включая очередь на обработку) занимал много дней.

Проводились трактовые репетиции. Репетировалось по возможности все, включая интервью. Поначалу репетировали и вопросы и ответы. Понемногу пытались восстать против привычной практики и ограничиться репетицией вопросов. Но как-то все же получалось, что интервью продолжались либо меньше, либо (более частый вариант) значительно дольше, чем на репетиции. От жуткой скуки журнал спасали обилие музыкальных страничек, свежесть — по тогдашним временам — журнальной формы, популярность и актуальность тематики.

Подготовка к фестивалю и сам фестиваль явились серьезной творческой удачей для молодежного телевидения, потому что были лабораторией, где разрабатывались, опробовались, утверждались незнакомые до этого формы передач и методы их создания.

А спустя несколько месяцев судьба подбросила нам еще одно открытие. В Москву впервые приехал датский карикатурист Херлуф Бидструп и привез с собой несколько снятых на пленку зарисовок. Карикатуры рождались на глазах у зрителя. Метод для этого был использован давно известный — покадровая съемка. Мы предложили Бидструпу выступить по телевидению и сделать новые рисунки прямо перед телекамерой. Разгорелась дискуссия: как лучше подать материал? И тут родилась идея использовать большое стекло в раме. Стекло поставили в студии. Художник рисовал мелками — стеклографами, а камера показывала самого Бидструпа и создаваемый им рисунок. В сочетании с одновременным комментарием и музыкой зрелище получилось необычное и увлекательное.

Передача эта вызвала к жизни новый цикл — «Художник комментирует событие». Известные советские карикатуристы, среди которых были Н. Лисогорский, М. Абрамов, Ю. Черепанов, раз в неделю колдовали на большом зеркальном стекле, а поэты-сатирики давали свой комментарий к важнейшим политическим событиям последних дней.

Ушел в прошлое фестиваль, затихли и забылись его отзвуки, в телевизионной программе образовался некий творческий вакуум, который надо было чем-то заполнить. Рисунки на стекле стали одним из шагов на этом пути. Вслед за тем возродилась и форма журнала с международной тематикой: вместо «Фестивального» мы начали выпускать «Экран международной жизни». Руководил этим делом Михаил Сачков. С точки зрения творческой особых новшеств в передаче не было. Но «Экран...» стал первой регулярной программой, освещавшей международные события.

В середине 1958 года мы с М. Сачковым предложили давать по телевидению систематические выступления комментаторов-международников. И вскоре на экране появился Н. С. Бирюков. За ним последовали «радийщики» — Виталий Кобыш, Виталий Журкин и другие ныне именитые международники. Их выступления не были похожи на передачу «Сегодня в мире»: комментировались не события, а в основном проблемы. Актуального комментария — короткого и тематически узко ограниченного — не было. Продолжительность выступлений колебалась от десяти минут до получаса. Больше всего зрителя поражало то, что выступавший не читал по бумажке, а, глядя в камеру, свободно излагал тему. Это не значит, что не было предварительно написанного текста, — он был, но уровень квалификации комментаторов позволял пользоваться им лишь как подсобным материалом, отчего передача, естественно, выигрывала.

В те времена, в конце пятидесятых, мир «оттаивал» после ледяных годов «холодной войны», и новые ветры принесли с собой в телевизионную практику нечто совершенно новое. Была достигнута договоренность о производстве часового документального фильма совместно с британской фирмой «Ассошиэйтед Ридифьюжн». Такого наше телевидение раньше не знало: совместный фильм об СССР. И с кем! Это казалось почти фантастикой. Тем не менее, в сентябре 1958 года в Москву прибыли двое англичан — режиссер и комментатор Майкл Ингрэмс и продюсер Кэрил Донкастер, дама нервическая и агрессивная. После недолгих переговоров согласовали съемочный план: в Москве снимается тема «Молодежь и студенты», в Абхазии — «Сельское хозяйство», в Ташкенте — «Рабочий класс советского Востока», в Сибири — «Край современных пионеров». Была сформирована творческая группа. Главным оператором стал Владимир Гусев (его называют Гусевым-старшим, потому что есть еще и Гусев-младший, в родственных отношениях со старшим не состоящий), ассистентом режиссера — Игорь Беляев, редактором — я.

В Москве все шло гладко. Предстояла поездка на Кавказ. И вот солидно экипированная экспедиция, в состав которой входили полная (по кинематографическим канонам!) съемочная группа с 35-миллиметровой синхронной аппаратурой, тонваген и бог знает что еще, двинулась на юг по Симферопольскому шоссе 1958 года.

О съемках этого первого в истории советского телевидения совместного фильма можно написать книгу — даже сейчас, когда многое стерлось в памяти. Но многое и осталось. Трехмесячная эта работа изобиловала удивительными поворотами, сложностями, казавшимися катастрофическими, находками, провалами, удачами и беспримерной нервотрепкой. Но, так или иначе, фильм «СССР — сегодня» появился, был показан по Би-Би-Си, вызвал громкий скандал в английской прессе, а затем и в политических кругах: авторов обвинили в том, что они позволили сделать себя орудием коммунистической пропаганды. Дело дошло до того, что фильм был просмотрен на совместном заседании обеих палат британского парламента, за каковым просмотром последовала ожесточенная дискуссия.

Съемки фильма стали для нас всех прекрасной профессиональной школой. Был он — это не менее важно — и уникальной политической школой.

Начало шестидесятых ознаменовалось появлением на экране советского телевидения таких этапных программ, как «Эстафета новостей» и «Голубой огонек», где интересные для всех люди общались друг с другом и со зрителями.

Об «Эстафете новостей» писали много, и здесь мне хочется сказать об этой знаменитой передаче начала 60-х годов лишь вот что: «Эстафета» была первой действительно импровизационной документальной программой, использовавшей преимущества прямого телевидения в максимальной степени. «Эстафета» была первой программой, сама природа которой предопределяла появление на экране ведущего, сделавшегося на какое-то время самым популярным человеком среди коллег, любимым и известным всей стране. «Эстафета» стала родоначальницей жанра, который развивали дальше многочисленные тележурналы и обозрения. Она отразила общественно-политический климат, царивший тогда в стране, обилие нового в искусстве, науке и технике. Венцом ее стали передачи, называвшиеся «Звездными эстафетами», — их героями были первые советские космонавты. Благодаря «Эстафете» стали возможными первые «космические» телефильмы, появившиеся в 1963—1964 годах и принесшие советскому телевидению главные призы на международных фестивалях в Монте-Карло, Риме и Венеции (режиссером этих фильмов был М. Володарский, а я — автором сценариев).

«Космический» подъем будил творческую мысль, подсказывал неожиданные решения. В то время все, что предшествовало каждому космическому полету, было окружено завесой строжайшей тайны. На телевидении сведения о новых космонавтах и их фотографии запирались в сейфы и могли быть извлечены оттуда только после официального сообщения ТАСС. Любое нарушение правил грозило очень многим. И тем не менее...

Предстоял полет Андрияна Николаева. Я должен был вести прямой репортаж с Красной площади сейчас же вслед за официальным объявлением о начале полета, которое на телевидении всегда делал Юрий Фокин. В эфире это выглядело так. На Красную площадь въезжал старенький «Москвич» (тогда движение по площади было разрешено), из него вылезал репортер и громко предлагал гуляющим фотографии нового космонавта (их было заготовлено сто штук). Люди бросались к репортеру, рвали у него из рук снимки. Эмоциональный накал был так велик, что интервью с находящимися на площади людьми после этого получились яркими, красочными.

«Космические» передачи оборачивались нередко и весьма неожиданной стороной. До конца жизни не забуду, как, сидя у монитора в комментаторской кабине на Шаболовке, я вел прямой репортаж о завершении полета Алексея Леонова и его командира Павла Беляева. Автоматика на участке спуска не сработала, космонавты перешли на ручное управление, но виток был упущен, и корабль сел вовсе не там, где его ожидали, — в Пермской области вместо Казахстана. Район посадки был ясен из траектории спуска, но радиосвязь исчезла, и никто не знал, живы ли космонавты. Поиск продолжался пять часов. В наушник я слышал переговоры, которые вел руководитель подготовки космонавтов Н. П. Каманин с военными округами, поисковыми и спасательными службами. И больше ничего! Никакой информации. Пять часов я должен был что-то говорить, не имея представления, чем все это кончится – радостью или трагическим известием. Слава богу, кончилось радостью!

В любой статье едва ли не главное – вовремя поставить точку. Я мог бы сказать еще о многом не менее, как мне кажется, интересном, о том, что у меня буквально перед глазами, как будто это было вчера.

А на самом деле, давно ли это все было? Давно. Но я  не воспринимаю это как ушедшую жизнь. Нет, все это – опыт. Он во мне, со мной. А жизнь – впереди!