Л. Глуховская. Брюссель, ЭКСПО-58

 

«Я раньше думал —

книги делаются так:

пришел поэт,

легко разжал уста,

и сразу запел вдохновенный простак —

пожалуйста!

А оказывается —

прежде чем начнет петься,

долго ходят, размозолев от брожения,

и тихо барахтается в тине сердца

глупая вобла воображения».

Эти слова навязчиво стучали в висках, и никакие попытки отогнать их не помогали. Голова гудела от стихов Маяковского, которыми я, пользуясь правом редактора общественно-политических передач, еще совсем недавно «насыщала» очередной монтажный телеплакат — популярную форму шаболовской документалистики 50-х годов.

...А самолет с каждой минутой приближал нас к Брюсселю — столице первой послевоенной всемирной выставки ЭКСПО-58. Рядом со мной дремала ассистент режиссера Ольга Кознова. Сбоку наш общий любимец Володя Киракосов что-то весело рассказывал своим коллегам — операторам Ивану Журавлеву, Олегу Гудкову, Ивану Абрамычеву, помрежу         Феде Надеждину, осветителю Жене Дыскину, и они смеялись. На них строго поглядывал руководитель нашей группы Николай Петрович Мушников, главный редактор общественно-политических передач. Немного впереди расположилась «элита»: режиссеры Михаил Каширин, Юрий Шабарин и дикторы — «француженка» Наталья Ляхова и «англичанка»           Мария Малышева. А все вместе мы составляли первую в истории советского ТВ творческую группу, командированную для работы за рубежом — в студии телевидения советского павильона на Всемирной выставке в Брюсселе.

Как всегда, первую половину пути голова была занята прошлым. Вспоминались напряженные месяцы, когда мы упорно зубрили экспресс-методом французский язык, ежедневно по нескольку часов просиживали в кинозалах, отбирая видовые и документальные фильмы о жизни, людях, красотах природы всех советских республик. Затем печатались узкие копии с раздельной фонограммой на французском и английском языках. Шел конкурсный отбор будущих дикторов из числа студенток последних курсов Института иностранных языков. Наталья Ляхова прошла конкурс с блеском, как и Светлана Жильцова, но, к нашему общему огорчению, по каким-то организационным причинам Жильцова не смогла поехать. В последний момент ее заменили стюардессой Малышевой.

Да, мы очень старались подготовиться основательно, и все же на душе было тревожно. Правда, оставался почти месяц до официального открытия выставки. Будет время ко всему присмотреться...

Как же молниеносно проскочил этот срок, оказавшийся на деле двухнедельным! Мы даже не успели отойти от шока первых впечатлений. Но и в эти две недели мы все-таки больше всего интересовались не самой окружающей нас реальностью, такой соблазнительно многоцветной, а ее отражением на экранах черно-белых европейских телевизоров.

В нашем павильоне был прекрасно оборудованный аппаратно-студийный комплекс, где мы могли смотреть передачи всех стран Евровидения. Для ведения собственных программ имелась уютная, обитая мягким серым сукном студия, хорошо оснащенная по тем временам тремя камерами, и ПТС. Бельгийский еженедельник «Телемагазин» писал, что наше оборудование было для журналистов «абсолютной неожиданностью, поскольку советские коллеги на пресс-конференции скромно заявили, будто телевидение в СССР находится пока в эмбриональном состоянии».

Что же более всего поразило нас в европейских телепрограммах тех лет? Прежде всего значительно меньший, чем у нас, удельный вес художественно-игровых передач; почти полное отсутствие современных кинофильмов и прямых трансляций из театров; засилье немой кинопродукции 20—30-х годов с субтитрами; абсолютное преобладание в эфире разговорных жанров: репортажей, интервью, бесед, дискуссий, пресс-конференций, викторин. Непривычны были, скажем прямо, принципы программирования, основанные на строгом соблюдении дня недели, часа и хронометража всех передач, объединенных в постоянные рубрики, серии, циклы. У нас такая система фактически отсутствовала в 50-е годы.

Но больше всего, конечно, удивила та главенствующая роль, которая отводилась тележурналисту в кадре. Ошеломляло и непривычное разнообразие амплуа комментаторов. Знакомство с множеством европейских телекомментаторов было для всех нас наглядным уроком на будущее. Их мастерству, технике владения своим ремеслом стоило поучиться, тем более что на ЦСТ в 1958 году еще не было ни одного штатного комментатора!

Чтобы яснее была тогдашняя методика работы некоторых бельгийских тележурналистов, приведу конкретный пример. На выставке еженедельно проводился репортаж «Эстакада». По большой навесной эстакаде, проходившей над многими павильонами, двигался открытый микроавтобус, в котором восседали двое ведущих. Они останавливались по пути и затевали разговоры с кем-либо из толпы, всегда заполнявшей эстакаду. Зрителям каждая такая остановка казалась абсолютно произвольной, а в общем за час можно было познакомиться с целым калейдоскопом лиц, мнений, суждений. При всей видимой случайности отбора поражала, однако, драматургическая выстроенность репортажей и их содержательность.

Нам долго не удавалось разгадать секрет «Эстакады», пока ведущие передачи не появились однажды в нашей студии, чтобы познакомиться с Наташей Ляховой. К этому времени она успела приобрести широкую популярность в Брюсселе, и местные жители называли ее Натали. «Парижское» произношение Натали было безупречным и обладало неким тонким шармом — впрочем, как и весь ее облик. Бельгийские комментаторы избрали Наташу одним из главных персонажей будущего выпуска «Эстакады». Они приходили к нам в течение целой недели ежедневно. Сначала просто смотрели, как она работает, потом изредка стали задавать ей один-два вопроса. А уж дальше начались долгие беседы.

Так вот в чем таилась разгадка! Сюжет скреплялся несколькими хорошо проработанными портретами сотрудников различных павильонов выставки — людей самых разных национальностей, возрастов, убеждений, вкусов. Они находились в заранее обусловленных местах эстакады, а для придания передаче характера абсолютной непреднамеренности разговор с ними прослаивался полностью спонтанными мини-интервью.

Итак, скрупулезнейшая подготовка опорных портретных эпизодов внутри репортажа плюс целиком импровизационная «массовка». К такому методу работы мы, конечно, не привыкли. Странным показалось нам и сочетание в одном репортаже двух столь несхожих по своим амплуа журналистов: философски настроенного комментатора и балагура, весельчака. Эпатировало разностилье, мешанина «высоких слов» и площадных гэгов. Однако, научившись тоньше разбираться в языке, мы постепенно раскусили смысловую подоплеку этого симбиоза. Такое необычное сочетание позволяло выпутаться из любой сложной ситуации, какая легко могла возникнуть при разговорах с незнакомыми людьми и нарушить «правила игры».

Чем больше знакомились мы с методами работы западных тележурналистов, тем разительнее казалась нам необычайная тщательность предварительной подготовки каждой передачи, немыслимая деловитость в сочетании с неиссякаемой изобретательностью, энергией и настойчивостью.

Все это сполна проявилось, например, у французского комментатора Леона Зитрона, который готовил репортаж на Францию из советского павильона. Большой и неуклюжий с виду, он стрелой носился по всем разделам, совал нос в каждую дыру, изводил нас своей въедливостью и дотошностью. В эфире, как оказалось, он не использовал и десятой доли добытых сведений, зато в его рассказе ясно чувствовался второй план: ощущалось, что журналист знает намного больше, чем говорит. Каждый вопрос Л. Зитрона был прицельно точен и заставлял участвовавших в передаче стендистов говорить о наиболее важном. А как он умел слушать! Сосредоточенно, но без всякого подобострастия, как бы впитывая каждое слово собеседника и одновременно поощряя и ободряя его взглядом.

Да, комментаторы были самой большой профессиональной силой европейского ТВ конца 50-х годов. А наиболее популярными жанрами тех лет были прямые репортажи и викторины. И мы, конечно, решили учесть это в своей работе на выставке.

В советском павильоне телепередачи велись ежедневно с 10.00 до 19.00. При малочисленности нашей группы это был значительный объем вещания. Выручала, правда, привезенная из Москвы в большом количестве готовая кинопродукция. Несколько раз в неделю мы проводили с помощью ПТС прямые репортажи из различных разделов нашего павильона. Сценарии оперативно писали сами, — конечно, с помощью стендистов, прекрасных знатоков в своих областях науки, техники, культуры. Переводчиками помимо дикторов работали опытные радиожурналисты Кира Зубкова, Юрий Харланов, Виктор Мартынов и другие.

Репортажная форма начала опробоваться нами задолго до официального открытия павильона: делалась прикидка наиболее удобных точек для телекамер, шли поиски форм языкового общения с западным зрителем. Павильон наш был чрезвычайно богат экспонатами от русских мехов до модели первого искусственного спутника Земли, от коллекции прекрасно изданных книг на многих языках до колоссального шоколадного торта в виде земного шара. В репортажах мы старались привлечь внимание к тому, что не очень бросалось в глаза неискушенным посетителям.

С полным правом можно утверждать, что ни один павильон на Всемирной выставке не пользовался таким успехом, как наш. Ведь у большинства посетителей были весьма смутные и далекие от реальности представления о нашей стране. А тут появилась возможность взглянуть на многое собственными глазами, и у наших касс с раннего утра выстраивались огромные очереди, а в середине дня было почти невозможно продраться сквозь толпу.

Прямо скажем, лучше всех работал отряд телеоператоров. Они, как шахтеры в забое, находились в самых трудных условиях, окруженные плотным кольцом людей, среди которых немало было жадных до сенсаций, бесцеремонных, любопытных подчас до назойливости. Наши дорогие ребята не просто показывали экспонаты согласно сценарному плану, — нет, они всегда «творили, выдумывали, пробовали».

Творческий энтузиазм проявляли все операторы, но Володя Киракосов был поистине неистощим. У него была уникальная профессиональная способность: видеть окружающий мир не только по-своему, в непривычном аспекте, но и охватывать взглядом предмет сразу — и в целом и в деталях. Вот этого удивительного умения по сей день недостает многим телеоператорам и телережиссерам, у нас часто в репортажах показывают фрагменты либо несколько фрагментов архитектурного сооружения, интерьера, машины и т. д., так и не дав целостного визуального образа объекта. Киракосов же изначально мыслил монтажно. Как человек действительно крупного таланта, он всегда мог чисто изобразительными средствами легко и просто «рассказать» о самом сложном и важном.

По сравнению с ярким видеорядом павильонных репортажей наши тексты зачастую звучали довольно примитивно и прямолинейно. Хотя для ведения передач подбирались наиболее способные специалисты из каждого раздела, однако в те годы все мы, «работая на эфир», страдали общими недостатками: аскетической сухостью изложения, а главное, отсутствием чувства юмора и импровизационной непринужденности, столь необходимых в репортаже.

Мы видели, к примеру, что на бельгийском ТВ дикторы не объявляют текущих передач — за них «работают» электронные либо графические заставки; однако рассказ о программах будущей недели каждый диктор ведет в своей индивидуальной манере. Помню, как были мы огорошены, когда миловидная, кокетливая «спикерин», делая обзор детских передач, позволила себе достаточно вольно иронизировать по поводу их содержания и участвующих артистов. Для нас такое было совершенно непривычно!

Бельгийские женщины-дикторы часто работали еще и манекенщицами — демонстрировали модные туалеты либо прически. И это налагало определенный отпечаток на стиль их поведения в эфире. Они любили смотреться в глазок объектива, как в зеркало. Нам, с нашим тогдашним пуританизмом, это казалось постыдным, чуть ли не кощунственным.

Глядя на раскованных, не ограниченных рамками строгих правил бельгийских «спикерин», все мы с нежностью вспоминали нашу Нину Кондратову. Нам не хватало ее, как не хватало неброской среднерусской природы, когда мы ходили по роскошным аллеям королевского парка, на территории которого была размещена выставка... Как сумела Нина, несмотря на строгую регламентацию дикторской работы, сохранить такую внутреннюю свободу! Человек глубоко интеллигентный, она, конечно же, могла бы обращаться к зрителям своими словами, однако это было не в наших тогдашних правилах. И все же, скованная написанным для нее, часто очень скудным текстом, она умела оставаться непринужденной и человечной.

Чего абсолютно не было в Нине Кондратовой, так это суетности. Будучи некоторое время единственным телевизионным диктором, ежедневно обращаясь к зрителям с экрана, она как-то органично приняла на себя социальную ответственность за студию в целом. Это получилось само собой и определило рисунок ее поведения в кадре, манеру одеваться, отношение к работе. Серьезность, принципиальность, добросовестность во всем. Совестливость. Безупречная корректность. Пристрастная требовательность к себе и к другим. Вероятно, многое во всем облике Нины Кондратовой было связано с аскетизмом нашего послевоенного быта. Но у нее и эта понятная всем скромность была какая-то особая.

Конечно, каждый исторический период диктует свои этические и эстетические нормы. Презрение к пустому позерству сформировалось у Нины Кондратовой под влиянием всей атмосферы тех лет, зрительских писем, телефонных звонков, общения с людьми на многочисленных конференциях, которые регулярно проводились со зрителями в пятидесятые годы. При полном отсутствии в период рождения ежедневного регулярного телевещания штатных репортеров, комментаторов, обозревателей Нина Кондратова фактически была первым человеком, кому приходилось изо дня в день вступать в прямой контакт с растущей телевизионной аудиторией. Тексты, которые она читала, были заранее написаны. Ограничение способов словесного выражения повлекло за собой самоограничение и в средствах внешней выразительности. Нина Владимировна выработала ритмически стройную манеру речи с ясной, четкой, но не педалированной дикцией; сдержанный жест, чуть заметная, но всегда приветливая улыбка. Улыбалась она не слишком часто и всегда к месту. Москвичи любили ее и ласково называли «наша Ниночка», несмотря на ее строгость и сдержанность.

Но вернусь к «делам бельгийским». Сейчас уже трудно вспомнить, кто именно придумал еще одну своеобразную форму телевизионного показа повседневной жизни нашего павильона. В течение дня в залах устанавливались телекамеры, а рядом с ними — мониторы, на экранах которых посетители могли видеть свои лица. Эта форма стала затем привычной на многих выставках, но в то время люди, приходившие в наш павильон, были буквально заворожены этим нехитрым трюком. Нередко они по нескольку раз возвращались к камерам, чтобы вновь и вновь лицезреть себя на экранах. Пустяковая техническая выдумка послужила хорошей рекламой нашей телестудии.

Это может показаться странным, но уже через неделю после прилета в Брюссель, несмотря на массу новых впечатлений и увлекательную работу, мы единодушно и как-то сразу затосковали по дому и по Шаболовке. На студии мы тогда все хорошо знали друг друга, постоянно встречались на летучках, вместе отмечали праздники — словом, Шаболовка была для нас вторым домом. И наш маленький коллектив на Всемирной выставке, сохраняя эти традиции, жил едиными интересами. Собираясь по вечерам, мы много спорили, сопоставляли, оценивали достоинства и недостатки наших и западных передач.

Нас поражало, к примеру, уже упоминавшееся разнообразие викторин: викторины-экзамены, рассчитанные на эрудитов; молодежные викторины-игры с самыми невероятными сценарными поворотами; викторины-загадки с увлекательно построенным видеорядом. А сколь велика была популярность многих постоянных участников викторин, демонстрирующих из выпуска в выпуск феноменальную память, находчивость, остроумие! Некоторые из них, как мы узнали, даже баллотировались на выборах и проходили в члены парламента лишь благодаря своей телегеничности.

Не колеблясь мы взяли на вооружение этот еще достаточно новый для нас жанр. Передачи решили проводить по определенным дням недели, всегда в 15.30, когда павильон заполнен толпой посетителей. Об очередной викторине заранее сообщалось по павильонному радио и ТВ. Около расположенных в залах мониторов ставились кресла для ее участников. Здесь же они могли получить у наших сотрудников необходимые письменные принадлежности. Призы, предназначенные победителям, мы располагали в студии на специальных подвижных столиках и высвечивали со всех сторон. С этой демонстрации, шедшей в музыкальном сопровождении, и начиналась передача. Незаменимым в подборе призов был наш помреж Федя Надеждин. А призы действительно были чудесные — палехские шкатулки, хохломские ковши, уникальные альбомы марок, фарфоровые изделия лучших советских заводов.

Каждая викторина содержала семь вопросов различной степени сложности. При их составлении мы стремились использовать наиболее известные факты отечественной истории и современной жизни СССР, а также факты бельгийской культуры. Уже зная по опыту общения с посетителями, насколько скудны сведения бельгийцев о нашей стране, мы расшифровывали каждый вопрос дополнительной информацией в виде кинокадров, фотомонтажей, рисунков, картин и разнообразных экспонатов из всех разделов павильона. Вот некоторые вопросы первой телевикторины:

«Во время своего пребывания в СССР Ее Величество Королева Бельгии Елизавета присутствовала на международном конкурсе скрипачей и пианистов. Именем какого великого русского композитора назван этот конкурс?» (П.И.Чайковский);

«Перед вами хорошо иллюстрированная книга. Это всемирно известный роман бельгийского писателя, изданный на одиннадцати языках народов СССР общим тиражом около двух миллионов экземпляров. Назовите имя автора книги и ее главного героя, которого изобразил на этом рисунке советский художник Кибрик» (Шарль Де Костер, Тиль Уленшпигель).

Затем шли вопросы о дате запуска в космос первого советского спутника, миниатюрная модель которого была самым популярным сувениром выставки; о постановке во МХАТе пьесы Метерлинка «Синяя птица» и т. д. В зависимости от сложности каждый вопрос оценивался определенным количеством баллов — от пяти до двадцати.

Учитывая огромную популярность в мире произведений Толстого, Достоевского, Чехова, мы начали придумывать вопросы по мотивам их произведений, причем часто использовали не только иллюстрированные издания, но и тематические подборки марок, широко представленные в экспозиции. Кстати, как удивительно смотрится на телеэкране хорошо выполненная марка, и как мало по сей день отражен в передачах увлекательный мир филателии...

Со временем при проведении викторины стала применяться и ПТС — для более полного показа многочисленных экспонатов. Мы быстро ощутили особый вкус к «осязательному методу» демонстрации различных предметов. Дело в том, что на Шаболовке в те годы преобладал обзорно-иллюстративный принцип построения телеэкскурсий. Очень редко удавалось в одной передаче сосредоточиться на немногих объектах. А здесь, не ограниченные ни строгим хронометражем, ни тематическим планом, мы могли целых десять минут показывать модель шагающего экскаватора, созданную руками учащихся ПТУ. При таком стиле проведения передач, естественно, хотелось подробнее разглядеть в кадре участников викторины. Инициаторами снова выступили телеоператоры, «подбрасывая» в ходе конкурсов режиссеру Юрию Шабарину, общепризнанному «королю ПТС», наиболее характерные крупные планы лиц людей, обдумывающих свои письменные ответы на наши вопросы. Эти операторские экспромты очень украсили передачу.

Викторина на экране все больше наполнялась жизненным содержанием, обретала свою драматургию. Своеобразной кульминацией стала сцена «подглядывания» за поведением участников в то время, пока жюри решает вопрос о победителях. И развязка мало-помалу начала приобретать законченный характер: В. Киракосов предложил показывать сначала шествие победителей из павильона в телестудию, а затем уже церемонию вручения призов. Этот ритуал был отработан со всей тщательностью и проводился торжественно и неторопливо. Ответы обладателя главного приза обязательно зачитывались публично.

Слух о нашей викторине быстро разнесся по городу. Число ее участников все возрастало, и вскоре Наташе Ляховой пришлось по ходу очередных передач делать объявления о том, что решение жюри задерживается из-за слишком большого количества поступивших ответов.

Была у нас еще одна немаловажная задача: съемка регулярных кинорепортажей о работе Всемирной выставки для московских теленовостей. Мы ведь представляли собой тогда как бы прообраз будущих зарубежных корпунктов Гостелерадио СССР. Поскольку на Шаболовке недоставало собственных творческих кадров, кинооператора взяли со стороны. К сожалению, он оказался малоопытным. Тем не менее, необходимость систематически освещать работу ЭКСПО-58 помогла нам детально ознакомиться с экспозицией всех павильонов, и, прежде всего, с павильоном США, расположенным прямо напротив нас — на одной лужайке.

В американском павильоне нас особенно притягивала телестудия, находившаяся в подвальном этаже. Помещение напоминало древнегреческий амфитеатр. Грубые бетонные скамьи круто сбегали вниз, упираясь в огромное, толстое стекло, отгораживающее собственно телестудию от зрителей, сидящих в амфитеатре. Фактически ее четвертая стена была абсолютно прозрачной, что позволяло зрителям следить за всем происходящим перед телекамерами. По бокам застекленной стены располагались два огромных цветных монитора, благодаря которым можно было не только сравнивать реальный цвет с экранным, но и оценивать весь ход режиссерско-операторского показа действия.

А за толстым стеклом ежедневно разыгрывалось одно и то же: шла работа в ателье мод. На огромном столе грудой были навалены материалы различных расцветок, фактур. Выбрав одну из нескольких манекенщиц, художник-модельер набрасывал на бумаге фасон, находил нужную ткань; закройщица раскраивала и сметывала материал, делала примерку. Пока швея сшивала детали, модельер переходил к следующей манекенщице. Скрупулезно-последовательный монтаж позволял следить за всеми подробностями процесса создания одежды.

Впервые увидев это зрелище, мы отнеслись к нему скептически. Оно показалось нам мелким, приземленным, даже унижающим высокие функции телевидения. Однако с каждым днем число постоянных посетительниц амфитеатра возрастало, хотя сам американский павильон, как правило, пустовал и заполнялся лишь в часы демонстрации мод. Несколько раз просмотрев этот «телевизионный спектакль», мы начали разгадывать секрет его притягательности. Американцы учли важнейшие особенности телекоммуникации. Прежде всего — направленность на определенную аудиторию. В амфитеатр приходили домашние хозяйки с детьми, приносили с собой еду и традиционное вязанье. Они часами могли смотреть передачу, которая являлась для них одновременно и учебным курсом по кройке и шитью и просто развлечением. Кроме того, была принята во внимание способность ТВ к показу процесса деятельности в его естественной жизненной логике. В отличие от кино ТВ имеет возможность подчеркнуть реальную протяженность времени и пространства, проследить сам ход взаимодействия человека и вещи, причем не выборочно, а целиком, от начала до конца.

Делалось все в телестудии на зависть профессионально. Пожалуй, без французского блеска, но с американской деловитостью. Походив несколько раз в этот бункер, можно было поднабраться полезных навыков и знаний, пусть элементарных, но все же нужных каждой женщине.

Вернувшись на Шаболовку, мы постарались потом использовать подобную методику в журнале «Для вас, женщины». Однако у нас никогда не хватало времени: журнал был перегружен общественно-политическими страницами (надо сказать, зачастую довольно декларативного характера), и на домоводство оставалось не более пяти минут, в течение которых мы успевали лишь наспех показать проход по студии нескольких манекенщиц...

Вообще же участие в ЭКСПО-58 необычайно обогатило нас творчески. Организация передач в экстремальных условиях, потребовавшая оперативных и слаженных коллективных действий, быстрого принятия самостоятельных решений, обострила стремление к профессиональному совершенствованию. Полученные уроки по-разному и в разной степени сказались в дальнейшей работе каждого из нас.

Все наши операторы свою брюссельскую закалку передали многочисленным ученикам. Шестидесятые годы стали эпохой подлинного расцвета прямого репортажа на советском ТВ. Не случайно именно в этот период возникли ежегодные всесоюзные семинары по телерепортажу — СЕМПОРЕ.

Вспоминается первый многосерийный прямой репортаж из Манежа, с Всесоюзной выставки одежды, обуви, трикотажных и меховых изделий, состоявшийся в 1962 году. Правда, программирование серии было сумбурным: передачи шли во вторник, 12 июня; в среду, 27 июня; в среду, 25 июля; в понедельник, 30 июля. Время выхода в эфир тоже было разное — от восьми до десяти часов вечера. Продолжительность каждого репортажа — 40—50 минут. Показу выставочной экспозиции не хватало обстоятельности. Вполне можно было бы подготовить целых пятнадцать выпусков — по числу республик, каждая из которых демонстрировала поистине уникальные экспонаты. Однако по тем временам и четыре серии «живого» репортажа были делом новым и необычным. Как всегда, виртуозно руководил большой бригадой телеоператоров Владимир Киракосов. Мы попытались реализовать на практике принцип сочетания двух разноплановых комментаторов: Игорь Кириллов рассказывал о достижениях отечественной легкой промышленности, на мою же долю выпала критическая функция — выяснение того, когда же наконец экспонируемые товары в достаточном количестве появятся на прилавках магазинов. Этот вопрос мне пришлось задавать представителям всех республик — в разных вариантах, конечно.

...Пробежали годы. Но все еще свежи в памяти те ощущения, которые охватили нас по возвращении на родную Шаболовку. После длительного общения с невозмутимыми, спокойными бельгийцами мы снова окунулись в сумасшедший ритм московской телестудии. А впереди были большие перемены, которые готовило нашему телевидению новое десятилетие.