Е. Гальперина. Исповедь редактора

 

Тот,

      кто постоянно ясен, —

Тот,

       по-моему,

                       просто глуп.

                                           В. Маяковский

Оказывается, Шаболовка для меня — это всего лишь семь лет работы в молодежной редакции: 1958—1965 годы. Останкину отдано целых двадцать лет. А кажется, все наоборот. Кажется, что лет двадцать я провела там, в шаболовской молодежной, и лишь семь — в останкинской литературно-драматической... Как только я обнаружила этот парадокс, я поняла, что мне есть над чем поразмышлять. Не предаться воспоминаниям, это мне как-то пока еще неинтересно, а именно поразмышлять: какова природа этого парадокса, в чем его суть?

Телевидение для меня началось с пепелища «ВВВ». В 1957 году одной из самых популярных телевизионных программ были «Вечера Веселых Вопросов» («ВВВ»). Я их не видела. В ту пору я работала в Душанбе, литературным сотрудником газеты «Коммунист Таджикистана». В дни фестиваля молодежи была в Москве, в составе делегации Таджикистана, но смотреть телевизор было некогда.

Все говорили о программе взахлеб. Она стала символом настоящего телевидения. На ваших глазах ведущие обращаются к зрителю с предложением принять участие в конкурсе, на ваших глазах телевидение показывает тех, кто на это предложение откликнулся...

«Мы, зрители, стали свидетелями, как выполнившие задание все прибывали и прибывали из города, — писал о последней передаче «ВВВ» Владимир Саппак, — вот они уже забили всю сцену, мы увидели растерянность организаторов передачи, наступила «томительная» (а для нас полная переживаний и впечатлений!) пауза; наконец, передача была прервана, прекращена. А через некоторое время где-то даже промелькнуло сообщение, что, мол, на «виновных» наложено взыскание... Право же, их стоило премировать!»

«Взысканием» было закрытие редакции. На ее пепелище и был создан молодежный отдел, в который я пришла. Пришла временно, пока не освободится место в газете.

О «ВВВ» нам напоминали как о символе бедствия.

—Мало вам «ВВВ»?

—Вы что, «ВВВ» хотите?

Да. Лично я — за. Мое временное пребывание на телевидении растянулось на тридцать лет. Все эти годы я хотела заварить кашу, подобную «ВВВ». Без его финала, конечно. Потому что это то настоящее телевидение, ради которого многие из нас; пришедшие в ту пору на Шаболовку, изменили своему призванию — газетчика ли, театрального критика, актера. А, может быть, не изменили, а нашли?

Атмосфера. Это было первое, что поразило меня на Шаболовке. В коридорах люди спорили о ракурсах съемки, ломали голову, как достать вертолет (естественно, не заплатив за это ни копейки), как подвесить к нему люльку с оператором... И вообще, как избежать лобового решения любой темы. «Только через левое ухо!» Этот профессиональный термин я впервые услышала в крошечной комнатке молодежного отдела от моего телевизионного учителя Рудольфа Борецкого. Я помню его перед листом чистой бумаги, в правом верхнем углу которого написано слово «проект». Он был одержим идеей организации телевидения как единого целого, где все — от директора студии до осветителя — работают на передачу и озабочены одним: как бы зритель не выключил телевизор. Этого мы боялись, пожалуй, больше всего — больше выговоров и прочих административных мер.

Кстати, о выговорах. Мне хочется рассказать историю... ну, хотя бы двух взысканий, которые я получила за время своей работы на телевидении.

...Готовился специальный выпуск тележурнала «Молодость». К 40-летию комсомола. Мы решили открыть его обращением видного ученого к молодежи — по аналогии со знаменитой речью И. П. Павлова. Договорились с академиком А. И. Опариным. Ждем его за час до эфира. Точно в назначенное время открылась дверь нашего отдела и незнакомый молодой человек громко произнес: «Академик Опарин!»

Усаживаем академика в глубокое кресло, и я, редактор, прошу предварительно проговорить текст — для режиссера.

— Я расскажу вам о клетке, о ее происхождении, — солидно начинает академик.

До выхода в эфир остается сорок минут.

—Простите, но мы договорились с вами о публицистическом выступлении, об обращении к молодежи...

—Я буду говорить только о клетке...

До эфира остается тридцать минут. Зову режиссера в коридор. Из первого варианта сценария извлекаются на свет стихи, заготовленные на всякий случай. Ох уж этот «всякий случай»! При «живом» эфире на каждую ситуацию приходилось заготавливать уйму вариантов.

За пятнадцать минут до эфира Игорь Кириллов получил стихи. В студии поставили флаг и вентилятор, в проектор зарядили кадры льющегося металла, сыплющегося зерна, энергичных лиц... Наша постоянная палочка-выручалочка!

Минута в минуту вышли в эфир.

А в комнате молодежного отдела сидел академик А. И. Опарин. Набрав побольше воздуху в легкие, я извинилась перед ним, проводила до машины. Утром мне вручили текст выговора — за оскорбление, нанесенное академику.

...Года три назад я получила выговор за то, что сотрудники моего отдела не вовремя пришли на работу.

Если бы меня спросили, какому из выговоров я отдаю предпочтение, ответила бы сразу — первому. Это была плата за свободно принятое решение.

Моим первым телевизионным режиссером и, пожалуй, самым суровым учителем была Ия Миронова. Мы работали с ней над телевизионным журналом «Молодость».

Я пришла на телевидение, в общем-то, достаточно сформировавшимся журналистом. Три года работы в республиканской партийной газете что-нибудь да значили. Во всяком случае, так я себя ощущала. И вдруг, какой бы материал я ни предлагала режиссеру, в ответ слышала: «Не вижу!» — или: «Но это же в лоб! Телевизор выключат на первой минуте». Ах, как я ненавидела ее тогда! Яростно. Наверно, эта ярость удержала меня в то время на телевидении. Я ночами переделывала сюжеты журнала.

Главное, чтобы в каждом номере была своя, пусть маленькая, но сенсация. Гвоздь! Ее ищем все вместе.

...На 10.00 у нас заказан выезд на международную телефонную станцию. Зубовская площадь. Там нам предстоит записать телефонный разговор с лидером молодежного движения одной из африканских стран. Сенсацией этот разговор вряд ли обещал быть. И вдруг!!! То, что творилось в громадном зале телефонного узла, не поддается описанию. Телефонистки перекрикивали друг друга. Их абоненты требовали немедленного, внеочередного предоставления связи. В этот час мир узнал о космическом полете Юрия Гагарина.

Наш оператор Володя Дубов умел находить фантастические точки съемки. Это его мы подвешивали под вертолет — во имя того же «левого уха». И вот он увлеченно снимает, мы торжествуем...

В это время ко мне подходит старшая телефонистка.

— Я нарушаю порядок, но хотите послушать о Юрии Гагарине?

Наша ли одержимость подвигла ее на это предложение или всеобщий интерес к телевидению — кто знает?

— Конечно, хочу!

Моральная проблема соотнесения общечеловеческой этики и профессиональной, журналистской, меня в тот момент не мучила, и я надела наушники, подключившись к чьему-то разговору. Говорили два мужских голоса:

—Да нет, отца не можем пока найти, ушел в какую-то деревню окна стеклить. А мать тут, готова к вам выехать,

—Лучше бы, конечно, вместе. В общем, будем ждать у него дома, в Чкаловской.

Чкаловская! Володе Дубову ничего не надо объяснять. Шофер машины тоже не потребовал путевки и не встал в обычную для сегодняшнего дня позу... Стояла весна 1961 года. Была оттепель. По довольно скользкой дороге мы устремились в Чкаловскую. Где-то на середине пути нам навстречу промчалось несколько «Чаек». Шевельнулась тревога: не едем ли к шапошному разбору? Но поскольку вряд ли кто из нас вообще мог толком объяснить, зачем едем, то мы просто отдали себя во власть профессионального азарта. А вдруг?

Нашли дом, где жил Гагарин, квартиру. Звоним в дверь. Никто не открывает. Еще звоним. Открывается соседская дверь.

— А их никого нет. Вы опоздали. Валю только-только увезли в Москву. Тут с ночи по всей лестнице стояли журналисты. Все стены у них в квартире ободрали — ни одной фотографии не оставили...

Мы не относились к немногим тогда журналистам, посвященным в тайны космической темы. Мы были просто журналистами, которым в этой ситуации нужно было действовать. Без каких-либо санкций и разрешений. Уехать не солоно хлебавши? Очевидно, у нас был такой расстроенный вид, что соседка решила прийти на помощь:

— Они старшую дочку оставили у соседей на первом этаже...

На первом этаже за дверью долгая тишина. Потом осторожная щелка: «Нет! Нет! Никого не пущу!..» Но потом нас пустили. И мы записали интервью с дочерью космонавта. Ей было года два, может, чуть больше...

—Как тебя зовут?

—Лена.

—А где твой папа?

—Папа в командировке.

Мы везли в Москву крохотное интервью — маленький штрих к портрету первого космонавта. Оказывается, в его доме этот первый прорыв в космос называется просто «командировка»!

А у нас была сломанная по дороге машина, были коллеги из ТАССа, которые взялись без промедления доставить пленку на Шаболовку, был вечерний выпуск новостей, куда вошли эти кадры, и журнал «Молодость», обошедшийся в тот раз без сенсации...

Почему я вспомнила этот эпизод? В жизни каждого журналиста найдется немало таких историй. Дело не в самой истории, а в нашем состоянии души. Радостное принятие решения. Максимальный выброс энергии. Результативный. И благодарный. Утром следующего дня нам жали руки коллеги: спасибо!

Состояние души. Зачем нам, например, понадобилось при въезде в новый, четвертый корпус Шабаловки перекрасить выделенную «молодежникам» большую комнату? Разных цветов стены, цветные подоконники, свободная расстановка столов, журнальный столик, за которым так легко говорилось с авторами... Атмосфера, которую мы создавали, настраивала души на нестандартность, на личностное отношение к делу.

Состояние души. Мне никогда не забыть аппаратную студии «Б» на Шаболовке и ворвавшегося в нее в самый разгар прямой передачи Юрия Фокина. Он обхватил меня за плечи с криком «Молодцы! Какие же вы молодцы!»

Шла первая встреча в телеэфире Москвы и Таллина. Называлась она «Москва вызывает крейсер «Киров». Как только появилась возможность прямого телевизионного контакта с прибалтийскими городами, мы сразу решили вскочить на этого конька. Мы работали в одной упряжке с отличными таллинскими журналистами Ааре Тийсвяле, Энделем Хаасма. На крейсере «Киров» собрали ребят-москвичей, а в Москве — их родственников. Сейчас к такому уже привыкли, появились телемосты, но тогда... Слезы матери, увидевшей на экране сына. Как мы гордились этими слезами! Понадобилось время, чтобы выверить меру допустимого вторжения телевидения во внутренний мир человека, меру, нередко заставлявшую нас выбрасывать предупредительный сигнал: «Осторожно — слезы!»

Но сейчас — о радости. Радости друг за друга, которой мы не стеснялись, радости совместной работы. Мне повезло. Я работала с главными редакторами, которые мне доверяли. Отношения были разными, но доверие сохранялось всегда. Александра Павловна Арутюнянц, Валентина Ивановна Федотова. Достаточно было увлечь их плодотворной идеей — и съемочная группа отправляется в командировку, в Кедроград ли, в Дивногорск, в Среднюю Азию. А по возвращении — сразу эфир, практически «живой» полнометражный фильм, актуальный, проблемный. Мелочная опека, долгие согласования сковывают, гасят творческую энергию. Своим доверием В. И. Федотова помогла мне утвердиться в тележурналистике.

Однажды, благодаря ей я вообще чуть было не пошла по новому пути. Как это было? Есть в моей телевизионной биографии страницы, перелистывать которые не очень приятно. Одна из них связана с Натальей Крымовой. В одной из ее статей читаю:

«...Моя первая встреча с условиями телевидения, не успев начаться, кончилась позором... Я сбежала, буквально сбежала домой со съемки, когда передача уже была объявлена в эфир. Возможно, меня приняли за многоопытного телевизионного человека, так или иначе рядом не оказалось никого, кто мало-мальски был бы «гидом», посредником.

Режиссер вообще не показывался. Очевидно, он вместе с редактором исчез за глухим стеклом где-то на уровне второго этажа огромной студии».

Так вот, этим редактором была я. «История анекдотична, но иногда и анекдот становится уроком», — пишет                    Н. Крымова. Уроком это стало для нее, но не в меньшей степени и для меня. Что же произошло?

В начале шестидесятых годов в журнале «Театр» среди самотека была обнаружена пьеса «Вольные мастера». Крымова, открывшая талантливое произведение, стала разыскивать автора. И выяснилось, что автор пьесы, Зоря Дановская, совсем недавно погибла в автомобильной катастрофе. Пьесу поставили в Центральном детском театре. Для меня эта история оказалась личной, потому что с Зорей Дановской мы учились в Московском университете, в одной группе. Она писала стихи, теперь вот обнаружилась пьеса. Решено было сделать о Зоре Дановской передачу в цикле «Наш современник». Естественно, предложили эту работу Н. Крымовой.

Разочарование, почти испуг постигли нас после знакомства со сценарием. Он строился на монологе Н. Крымовой. Надо сказать, что в ту пору мы больше всего боялись «говорящих голов» в кадре. Это же не радио! Звездный час             Ираклия Андроникова еще не пробил, но зато наша уверенность в том, что есть телевидение, а что не есть, была безгранична. Как нам все было ясно! Теперь я понимаю, сколь чревата фанатичная приверженность идее. Во всяком случае, именно эта всеясность изначально развела нас с автором. Крымова настаивала на своем. Я взяла сторону режиссера и действительно ушла за глухое стекло. «Автор считает свой вариант единственно возможным? Пусть доказывает!»

Через день — передача. Она уже объявлена. На вторую репетицию Н. Крымова не пришла. Она действительно производила впечатление абсолютно уверенного в себе человека — столь категорично отстаивала свою позицию. И вдруг — столь же категоричный отказ от участия в передаче. Ох уж эта категоричность, что с той, что с другой стороны...

Что делать? И вот тут главный редактор В. И. Федотова говорит мне: «Проведешь передачу сама. Материал знаешь. Моральное право имеешь. Выходи в кадр. Надо спасать положение».

Перекраивать сценарий, чтобы уйти за кадр, было поздно. Срочно устраивают репетицию, теперь уже для меня. Я еще легкомысленно задаю вопросы: а можно ли встать, пройтись? Не сидеть же, как диктор!

Когда я вышла в эфир, сердце стучало у меня в горле. Я произносила текст, а думала при этом только об одном: что будет в кадре, если я сейчас умру? Когда включили первый кинофрагмент, попросила помрежа принести валерианки. Пока она бегала за ней, меня второй раз включили в эфир. Пришло второе дыхание. Но не покидала мысль: какое счастье, что подо мной крепкий стул!

Так с легкой руки В. И. Федотовой я стала вести передачи в кадре. Была у меня и своя фирменная — «Наш пресс-центр». Вела даже репортаж с Красной площади во время комсомольского съезда. Помню, задала вопрос делегатам, приехавшим из Сибири: «Что вас больше всего поразило в Москве?» Они: «Мужчины-официанты! У нас людей не хватает, а они тут тарелки носят».

Вечером, после передачи, звонит В. И. Федотова:

— Завтра, в девять утра, будь на Пятницкой. Вызывает председатель.

(Председателем нашего Комитета тогда был М. А. Харламов.)

—Что случилось?

—Не знаю.

Наутро узнаем: оказывается, в эти же дни зарубежная печать писала, что мы не можем освоить наши восточные территории — нет для этого людских ресурсов. А тут еще репортаж, льющий воду на ту же мельницу. Ответственность мы разделили с главным редактором поровну.

Но это была не самая дорогая плата за новую для меня роль ведущей. Как-то я спросила Валентину Леонтьеву, можно ли привыкнуть к работе в кадре и перестать бояться. Она ответила, что ей это пока не удалось.

Да дело даже и не в этом, не в затрате нервных клеток. Зачем, думала я каждый раз перед выходом в эфир. Конечно, хорошо, когда творческий результат зависит от тебя самого. Но... телевидение все больше и больше становилось на путь жесткой профессионализации, где каждому отводилась его роль, и сыграть ее надо было по максимуму. Сценаристу. Режиссеру. Оператору. Ведущему. Редактору. Прекрасно, когда все они составляют единый творческий ансамбль! Во всяком случае, я всегда испытывала наслаждение от работы с истинными профессионалами.

Так в чем же дело? Надо сделать выбор. Редактор на телевидении — это и генератор идей, и лидер, собирающий единомышленников для реализации этих идей, и слуга всех господ, от режиссера и оператора до героев передачи, — и, наконец, человек, несущий за все ответственность. Состояться как редактор, пожалуй, не так-то мало в жизни. Так я отказалась от роли ведущей и ушла за кадр. А может быть, просто струсила...

Идеи, идеи, идеи... Казалось, что они носятся в воздухе. Стоит только протянуть руку. Идеями у каждого из нас была полна голова. Но от замысла до воплощения лежал путь с таким количеством неизвестных, что мы даже вывесили плакат: «Идея — хорошо. Сценарий — лучше!». Изначальный принцип, которого я придерживалась, встречаясь с самым невероятным замыслом, — никогда не говори «нет»! Достать луну с неба? Пожалуй... Надо только подумать, как это сделать.

Чего это стоило? К сожалению, я не вела дневника, и теперь трудно воспроизвести в подробностях работу над конкретной передачей. Но две записи сохранились.

Одна из них связана с именем Корнея Ивановича Чуковского. В 1960 году Алексей Аджубей предложил отметить День мира — второй. Прошло четверть века с тех пор, как 27 сентября 1935 года по инициативе М. Горького впервые отмечался День мира. И вот решено было продолжить горьковское начинание. Все редакции телевидения готовили к этому дню свои программы. Мы, «молодежники», задумали устроить... день рождения. День рождения тех, кто родился 27 сентября 1935 года. И пригласить на встречу с ними тех, кто старше. Кого? Долго не мудрствовали. Во все времена для зрителя самым притягательным был магнит известного имени. Итак, кто олицетворял для нас это двадцатипятилетие? Конечно же, Иван Папанин... Из писателей заманчиво было пригласить Корнея Чуковского. Из актеров — Рину Зеленую... Незадолго до того на экраны вышел потрясший всех фильм «Летят журавли». Хорошо бы пригласить и Татьяну Самойлову...

Но одно дело — составить список имен и совсем другое — заполучить гостей на передачу. В ту пору знаменитости неохотно шли на телевидение. Однако никогда не говори «нет»!

Передо мной — странички с дневниковой записью, сделанной в 1960 году:

«...Звоню в Переделкино К. И. Чуковскому. Передаю секретарю суть дела. Просит подождать у телефона. Через какое-то время:

—Корней Иванович согласен. Настораживаюсь — уж больно гладко.

—Когда можно будет оговорить все подробности?

—Позвоните в понедельник.

Звоню в понедельник.

—Корней Иванович спит. Пожалуйста, позвоните позже.

Позже никто не снимает трубку.

Вторник. Секретарь идет узнать, можно ли мне приехать. Жду. Трубку берет Корней Иванович.

—Что? Выступать по телевидению? Первый раз слышу!

—Но вы дали согласие!

—Нет, нет! Я вообще не умею выступать. Я без бумажки ни одного слова не скажу... Поздравлять кого-то? Да я никогда никого не поздравлял! Я сына родного не умею поздравить. Я у вас уже выглядел смешно с Полем Робсоном. И вообще, как только чувствую, что мою морду показывают, я немею.

—Корней Иванович, разрешите приехать к вам и подробно все рассказать.

— Ну зачем вам приезжать? Разве по телефону нельзя поговорить?»

(Замечу, кстати, что за годы работы в журналистике я убедилась в крайней ненадежности телефонных переговоров. Только прямой, личностный контакт — только он устанавливает то доверие, которое обязывает обе стороны.)

«— Нет, мне просто необходимо встретиться с вами.

—Ну, хорошо, приезжайте. Только не в десять.

—А когда?

—А когда вы хотите?

—Когда вам удобно.

—Ну, тогда в пять часов.

—Хорошо.

И вот я вхожу в зеленую калитку, справа от ярко-зеленых ворот. Дальше — застекленное крыльцо. Открываю дверь, вторую и оказываюсь в маленькой теплой прихожей. Приглашают подождать.

Осматриваюсь. Пытаюсь проникнуться атмосферой дома, где вот здесь, наверно за этим столом, бывали... Даже  страшно произнести...

Скрипит лестница. Спускается секретарь.

— Корней Иванович сейчас будет готов. — Она зябко ежится. — Какая плохая погода... В такую плохую погоду лучше в городе. А здесь скучно и холодно. Когда солнце — красиво. А сейчас... Недавно пару дней не топили, так в библиотеке Корнея Ивановича как в погребе было... Что-то Корней Иванович долго собирается...

Сверху раздается звонок. Секретарь показывает мне дверь наверху.

Поднимаюсь. В двери встречает меня Чуковский.

— Здравствуйте!

Очень бодр. В черном костюме и черных ботинках, которые ужасно скрипят. Он упруго проходит в комнату, оглядывается.

—На что бы это мне вас посадить? На что бы это такое мягкое...

—Ну что вы, Корней Иванович, я и на жестком посижу.

—Нет, нет, садитесь сюда. (Усаживает на мягкий стул, который подвигает к кушетке.) А я — здесь.

Он садится на кушетку, складывает ладони лодочкой и зажимает их коленями.

—Слушаю вас.

—Начну с того, Корней Иванович, что, пока не получу от вас согласия, я отсюда не уеду. Берусь убедить вас в необходимости вашего участия в передаче.

—Ну, душечка, убеждайте».

На этом обрывается запись. Но я и сейчас хорошо помню все те круги, которые снова и снова пришлось делать в разговоре. Схема профессионально отработана: я выставляю аргумент, он — контраргумент. Я соглашаюсь с ним и выставляю новый аргумент.

— Нет, душечка, не убедили! Я своих-то внуков не принимаю, а вы хотите, чтобы я встречался с чужими. А почему вы не попросите Маршака?

— Он болен.

Идет к телефону.

— Самуил Яковлевич, дорогой, тут у меня с телевидения... Может быть, вы... В больницу ложитесь?.. — Долгая пауза.— Выздоравливайте, дорогой!

И, наконец, он повернулся ко мне и по-деловому спросил:

— Что я должен делать?

Передачей Корней Иванович остался доволен, и это очень облегчило мне жизнь, когда я пришла к нему с новым предложением.

Возникла мысль: сделать цикл передач «Приятные встречи». Суть в том, что знаменитый человек приглашает к себе в гости интересных ему людей. Они ведут разговор о жизни, о творчестве, и миллионы зрителей приобщаются к этому разговору. Составили список имен: Илья Эренбург, Корней Чуковский, Лев Ландау, Михаил Ботвинник, Леонид Леонов, Самуил Маршак... Но удалось организовать только одну встречу — с Чуковским. Воистину: идея — хорошо, а сценарий — лучше.

Передача вызвала массу добрых откликов. На гребне удачи я поехала на переговоры с Самуилом Яковлевичем Маршаком.

Итак, фрагмент второй дневниковой записи:

«Непонятно почему, но Маршак всегда берет телефонную трубку сам. Лишний раз ему неудобно звонить. Встреча назначена на 11 утра. Нас с Володей Мееерзоном просят подождать. Сидим в большой комнате, уставленной массивной мебелью тридцатых годов. Из нового — только телевизор. Стен почти не видно, все в книжных полках.

Нас зовут к Маршаку. В небольшой комнате — стол, заваленный бумагами, кожаный диван под книжными полками и опять — книги по всей комнате. У стола, в кресле, — Маршак. Сразу приступает к делу:

—Я хочу, чтобы вы пригласили ко мне Ильинского, Свиридова с каким-нибудь певцом, а лирику я почитаю сам.

—Самуил Яковлевич, нам бы хотелось, чтобы был какой-то разговор.

—Вы знаете, это очень сложно. Просто так говорить нельзя. Каждое слово должно быть на своем месте. Вот во времена, когда слова выбивали на камне, их действительно ценили по-настоящему. Представляете, сколько нужно было затратить усилий, чтобы выбить одно-единственное слово? А потом люди научились много говорить и даже писать, и произошла инфляция слова».

Эта передача так и не состоялась. В последнюю минуту Самуил Яковлевич вдруг спросил:

—А как вы полагаете, мои гости и я знаем, что нас показывают по телевидению?

—Думаю, что да.

—Но тогда это должен быть совсем другой разговор! Нельзя же в присутствии многих людей говорить так же, как говоришь в узком кругу. Тут что-то не то... Как-то неестественно получается...

И наотрез отказался. Это был один из тех случаев, когда я отступила. Сомнения не давали покоя. Однозначного решения не находилось. Это ведь только в журналистском азарте можно было не размышляя подключиться к чужому телефонному разговору. А тут возникала одна из тонких этических проблем — я бы назвала ее «проблемой безопасности» для участников передачи. Предлагаемые нами обстоятельства должны быть такими, чтобы уберечь людей от фальши, от неестественности поведения. И даже от чрезмерной душевной открытости.

«Проблема безопасности»... Одним из первых сюжетов, сделанных мной на телевидении, был фельетон «К сожалению, не сказка». Почему фельетон? Ни до, ни после я не обращалась к этому жанру. И вдруг! Но чего не бывает «вдруг»... Наверно, и для того, чтобы ставить тебя на место. Короче, это был рейд с кинокамерой по вытрезвителям. Ох, как азартно мы работали! Наконец сюжет готов и должен стать «гвоздем номера» в журнале «Молодость». Но...

Затрезвонили телефоны: герои сюжета умоляли их не показывать. Тогда мы собрали в просмотровом зале тех из них, кого удалось найти, и показали пленку. После чего, естественно, вырезали кадры, на которых были присутствующие. А как быть с теми, кого не нашли? Отказаться от пленки вообще? К этому естественному поступку мы не были готовы.

Вспоминать так вспоминать. Я заплатила за профессиональный азарт не одной бессонной ночью. Потому что после передачи дети одного из наших персонажей не могли ходить в школу — все на них показывали пальцем. Коллеги поздравляли нас с актуальным и мастерски сделанным материалом. А я и по сей день заклинаю себя: «Осторожно — слезы!»

Кстати, свои этические проблемы существуют и в наших профессиональных отношениях друг с другом, в частности — между редактором и автором. Точность нравственных позиций за кадром во многом определяет и линию поведения в кадре.

Мы щедро делились идеями, оставляя всегда авторство тому, кто писал сценарий. И тут уже вне зависимости от реального вклада в передачу автор был автором, редактор — редактором. Если с самого начала принять эти правила игры, то отношения устанавливаются действительно творческие. Никаких обид, никаких калькуляций: это — его, а это — мое. Вот к Маршаку мы поехали с В. Мееерзоном. Он — автор. Почему я подключилась к его работе с первых минут? Да потому, что никому из нас не приходило в голову задуматься: а на какой минуте надо подключаться? Чем раньше, тем лучше. Я убежден, что редактор силен, прежде всего, авторами. Поэтому наиважнейшей моей задачей всегда было беречь авторов. От... Но об этом чуть позже.

...Одной из идей, которую мне удалось уловить и вместе с коллегами реализовать, стал «КВН». Викторин на телевидении в те годы существовало много. «КВН» стал клубом. Мысль организовать такой клуб родилась у Сергея Муратова, Альберта Аксельрода и Михаила Яковлева. У авторов. Кстати, С. Муратов был одним из тех, кто пострадал из-за «ВВВ». Но когда идея продуктивна, она все равно пробьется. Хорошо, если при жизни того же поколения...

Итак, они — авторы. Белла Сергеева — режиссер, я и Марат Гюльбекян — редакторы.

Помню, я ехала в командировку. Было это в 1961 году. Вдруг в нашем вагоне появляется бригадир состава. «Вы — такая-то?» — «Да, а что?» — «Вам телеграмма». Дрожащими руками беру листок, читаю: «Ура. Нашли новорожденному имя КВН. Марка первого телеприемника марка Клуба веселых и находчивых».

Вот и попробуй разложить эту радость на проценты — где чье. Радость, которую отправляют телеграфом в поезд.

Почти целый год «КВН», от греха подальше, выпускали в эфир лишь по второй программе. Чуть ли не после каждой передачи нас вызывали к высокому начальству: «Вы предложили слишком трудные вопросы, это дискредитация советского студенчества!» На следующий раз: «Вы предложили слишком легкие вопросы — дискредитируете советское студенчество!» Нужно было быть В. И. Федотовой, чтобы, несмотря ни на что, позволить нам вырабатывать те профессиональные навыки, которые дали возможность клубу завоевать зрительскую аудиторию самых разных возрастов и профессий, не подстраиваясь под нее, а ведя за собой. Нужно было и нам самим быть достаточно жизнестойкими.

Как нас впоследствии хотели перевести на запись! Но мы отстаивали прямой эфир, потому что видели в нем «самое-самое» телевизионного искусства.

«КВН» создавался как серия конкурсов, каждый из которых предлагал определенную ситуацию для проявления характеров участников соревнований.

Приветствие — визитная карточка команды. В первых передачах было правило: не оценивать этот конкурс. Считалось неловким зарабатывать очки на приветствиях.

Разминка — блицтурнир участников, создание атмосферы игры.

Объявление конкурса, требующего определенного времени для выполнения задания. Такого, например: «Как добыть солнечную энергию из огурца?» «Добывали энергию» по ходу передачи в каком-нибудь соседнем с залом помещении, но на глазах у телезрителей.

Действенный конкурс. Ох, как ругали нас за него! Заставляете студентов перетягивать канат... Вы еще предложите им прыгать в мешках!.. А почему бы и нет? Участники соревнований весело играли в детские игры. Почему нельзя просто посмеяться, и над нелепостью ситуации — в том числе? Тем более что тех же самых ребят мы только что видели такими умными.

Потом, под влиянием критики, мы все же немного изменили характер этих конкурсов. Ну, например, на сцену выносили универсальные кухонные комбайны (тогдашняя техническая новинка). По три участника от каждой команды должны с их помощью приготовить гоголь-моголь, выжать сок из яблок, очистить картофель. Говорят, что комбайны плохо работают? Сейчас проверим! Параллельно другие участники соревнований делают то же самое, но вручную. Кто быстрее? Один из ребят стал выполнять задание в такт музыке, пританцовывая. Зрительный зал молниеносно отреагировал на это аплодисментами. Потом аплодисменты тоже зазвучали в такт музыке. Мне кажется, что именно этот парень принес своей команде победу: выше всего в «КВН» ценили юмор и импровизацию.

Импровизация — для участников, для болельщиков. Но минимально — для нас. Мы старались предусмотреть различные повороты ситуаций. Каждый конкурс имел четкое время. Как только игра выходила из рамок, тут же за режиссерским пультом принималось решение, от чего отказаться по ходу передачи и как быть в данном конкретном случае.

Единственным конкурсом, который мы могли проверить и отхронометрировать заранее, было домашнее задание. Темы давались с расчетом на максимальную гражданскую активность участников соревнований: «Город отражается в витринах»; «Вам вручен на 24 часа портфель министра высшего образования...»; «Путешествие в пустыню гипотез, где обнаружены три камня с загадочными буквами К, В и Н»...

Сколько живых, остроумных микроспектаклей было нам предложено! И все-таки предпочтение отдавалось сиюминутным конкурсам, тому, что рождалось на наших глазах.

Периодически возникал и так называемый «психологический конкурс». По предметам, обнаруженным в портфеле, нужно нарисовать портрет его владельца. Или: по любым приметам определить возраст археологической находки. По пятнадцати ответам «да» или «нет» угадать профессию сидящего за ширмой человека. Да? Нет! Да? Да! Главное, чтобы все с юмором, — не угадать даже, а создать смешную версию.

Импровизация! У наших ленинградских коллег была идея отличного конкурса. Они хотели установить телекамеры на углу Невского проспекта и Садовой улицы. И пусть участники «КВН» попытаются в течение пяти минут поймать на этом оживленном перекрестке города такси. Практически это почти невозможно. Конкурс наверняка вызвал бы общественный резонанс. Но кто-то из руководителей Ленинградского телевидения тех лет испугался за честь города. Так эта идея и осталась нереализованной. Может, кому сейчас пригодится?

Однажды нам повезло. В программу новогоднего вечера были включены «КВН» из Москвы и «Голубой огонек» из Ленинграда. Собственно, можно было и не воспользоваться этим обстоятельством. Но мы решили поиграть на возможностях прямого эфира. Мы любили демонстрировать могущество телевидения. В самом деле, почему бы не закончить «КВН» на ленинградском «Огоньке»?

Договариваемся с Аэрофлотом: один из конкурсов мы посвятим гражданской авиации, а за это «кавээнщиков» бесплатно переправят в Ленинград.

Наш клуб в тот вечер назывался «Аэропорт «КВН». Жюри выходило из макета большого пассажирского авиалайнера и проводило конкурс, посвященный авиации. После этого участники конкурса торжественно отправлялись в настоящий аэропорт. Тема задания — рассказать, как они летели в Ленинград.

Мы показываем машину, в которую садятся путешественники. Московская милиция, с которой мы тоже договорились, обеспечивает им «зеленую улицу». А «КВН» продолжается. Между конкурсами даем специальное сообщение: самолет номер такой-то взял курс на Ленинград. Наша передача закончилась в 21.30, закончилась с предварительным счетом. Окончательный итог зависел теперь от результатов последнего конкурса, который должен был быть проведен на ленинградском «Огоньке».

А пока в эфире — «Эстафета новостей». Ее ведущий Юрий Фокин время от времени дает информацию о полете самолета.

После «Эстафеты» сразу включается аэропорт. Наши ленинградские коллеги отлично подготовились к встрече. Студентов из Москвы торжественно приветствовал сам Петр Первый. Он выехал верхом на коне прямо на летное поле, сопровождаемый свитой. «Коль прибыли вы в наш город, извольте рассказать, что вам о нем известно, и мы станем вашими провожатыми на пути в студию телевидения». Несколько юмористических вопросов к гостям — и вся кавалькада движется в город.

Победили в тот раз «физтехи». Они догадались привезти в самолете Снеговика, слепленного из московского снега. Снеговик растаял на «Огоньке» — «от тепла и доброжелательства ленинградцев», как сказал один из физиков.

В течение нескольких часов внимание зрителей было приковано к реальному событию, организованному нами. И это действие, происходившее у всех на глазах, было тем самым телевидением, за которое каждый из нас ратовал. Чистейший риск, рожденный творчеством, рождающий творчество.

А потом, с годами, многим из нас все стало ясно. Как надо. Как не надо. Особенно это чувствуется на наших летучках и худсоветах. От меня, от моего коллеги зависит зачастую, быть или не быть той или иной работе. А от того, состоится эта работа или нет, состоится в одних или других условиях, зависит, может быть, судьба целого направления в телевизионном творчестве. Воистину начинаешь чувствовать себя путешественником по сафари Брэдбери, наступающим нечаянно на золотистую бабочку... К чему это приведет? Но сколько раз слышала я уверенные голоса моих коллег, да нередко и свой собственный голос: так надо, а так не надо! Избави меня бог от этой уверенности...

Пройдя долгий путь, я пришла к выводу, что редактор телевидения — это тот, кто улавливает талант и всячески оберегает его от... самого себя (назовем это внутренним редактором), от внешнего редактора (это от меня), от моих коллег, от дискомфортных условий, от постоянной ясности...

Когда-то я отдавала предпочтение ясному. Теперь, понимая, что ясность — это нечто положительное, надежное и, как всякое надежное, конечное, я стала с надеждой обращаться и к неясному. Там — тайна, неизвестность, а значит, перспектива.

От времен Шаболовки меня отделяют двадцать лет. В своем начале они были достаточно насыщены: это и работа на четвертой программе (была в конце шестидесятых такая программа, ориентированная на серьезное зрелище), это и поиск специфики телевизионного театра... Почему же мне кажется, что на Шаболовке я прожила жизнь, а дальше многое обозначено лишь пунктиром? Наверно, потому, что в тамошней атмосфере все мы имели возможность полностью реализоваться. Телевидение испытывало потребность в творчестве. Спрос рождал творчество.

 Думаю, что также как пришло время возврата к прямому эфиру, неминуемо наступает время, когда на новом витке спирали мы придем к творческой атмосфере Шаболовки. Убеждена, что для многих работников телевидения такая атмосфера — самая естественная, а, значит, самая желанная.