А. Мелик-Пашаева. Наука в лицах

 

Мне часто снится один и тот же сон: по сумрачному коридору элегантно одетый человек с сединой на висках тащит за руку упирающуюся девчонку в скромном сером свитерке.

Это детский сон: говорят, только дети видят во сне то, что было наяву. Я и пережила все это наяву: сумрачный коридор моего сна — это бесконечный, никогда, по-моему, не отапливаемый коридор второго корпуса Центральной студии телевидения, где неуютные редакционные комнаты с обшарпанными стенами забиты старой мебелью (ножки стульев вечно подкашиваются, а ящики щербатых столов не выдвигаются), где всегда тесно, шумно и чертовски трудно сосредоточиться...

Это старая Шаболовка, и еще довольно далеко до сверкающего казенного великолепия Останкина. Передачи еще «живые». Наши дикторы еще не так нарядны и победительны, их мало. Настолько мало, что однажды, когда режиссер забыл вызвать диктора, чтобы тот задал ученому заранее заготовленные редактором вопросы, — замены не оказалось. И поэтому академик О. В. Бароян, тот самый элегантный седеющий человек, тащит за руку в студию упирающуюся, дрожащую девчонку без малейших следов косметики и парадной прически — редактора злополучной передачи. Этот редактор — я. Буквально через несколько минут мне предстоит беседовать с видным ученым-медиком в прямом эфире, по первому каналу телевидения, об одной из сложнейших проблем современной науки. И это впервые в моей жизни!..

О том, что диктора в нашей передаче не будет, мы узнали минут за сорок до эфира, когда все уже собрались в холле студийного корпуса. Я стала умолять академика, блистательного оратора, выступить «соло». Он был непреклонен: либо интервью, как уславливались, либо он немедленно уезжает. Мы знали: слово он сдержит — характером академик был крут. Но его отказ означал 30-минутную «дырку» в эфире!

—Что же нам делать?! — Я чуть не плакала.

—Что делать? Задать вопросы самой: ведь это ты готовила их и проблему знаешь. (Мало кто звал меня тогда на «вы» и по имени-отчеству.)

К тому времени я работала на телевидении всего лишь год. Была редактором медицинских передач. До этого ими занималась одна Изольда Егорова, опытный редактор с кинематографическим образованием. Когда я впервые предстала перед ней, она осмотрела меня, как мне показалось, ревниво и довольно критически. И мы начали работать — увлеченно и очень дружно.

Потом, в разное время, к нам пришли еще три редактора — Марина Савченко, Валерия Сенаторова и                            Маргарита Васильева. Образовался отдел телевидения при одном из научно-исследовательских институтов Минздрава СССР. Там мы и получали зарплату, а работали, естественно, на Шаболовке...

Каждый раз, когда «моя» передача шла в эфир, я страшно волновалась. Заглядывала через огромные стеклянные окна пультовой вниз, в студию, где заканчивались последние судорожные приготовления и где через считанные минуты должны были предстать перед зрителями выступающие. Мне казалось, что можно умереть от ужаса, оставшись наедине с невидимой, но огромной аудиторией.

...Однажды мы попросили принять участие в передаче о долголетии замечательную актрису Е. Д. Турчанинову. Она охотно согласилась приехать на Шаболовку. Ей было тогда уже за девяносто, но она все еще продолжала блистать в пьесах Островского на сцене Малого театра, с которым не расставалась с 1891 года!.. Как только задраили тяжелые двойные двери студийного павильона, и воцарилась та особая тишина, которая предшествует первому слову и первому движению в эфире, мы, сидя наверху, за пультом, сразу же поняли, что происходит нечто неладное. Актриса, сыгравшая в тысячах спектаклей, вдруг оцепенела, увидев перед собой черную пустоту студии, в которой не угадывались лица, а вместо них смотрел на нее мертвый красный глаз телекамеры. Слезы отчаяния катились по ее лицу. Режиссер Г. 3. Романов мгновенно остановил пульт и бросился вниз, в студию, чтобы живым человеческим словом снять это необычное напряжение. К счастью, шла репетиция...

Что же нужно, чтобы остроумные не утратили чувства юмора перед камерой и микрофоном, язвительные — язвили, находчивые — проявляли находчивость в тот самый момент, когда этого требует смысл происходящего в студии?.. Чем могла помочь им я, отделенная от них целым этажом и стеклянной перегородкой? Мучаясь от своего бессилия, я начинала метаться по аппаратной. Мне везло на деликатных и чутких людей: ни разу меня не выставили из пультовой, более того, я не услышала ни единого замечания...

И вот — мартовский вечер 1961 года.

— Да-да, задашь вопросы сама, — повторил О. В. Бароян.

Выхода не было.

Он и в эфире не дал мне никакой поблажки, этот весьма экспансивный, уверенный в себе и даже агрессивный собеседник. Не снизошел до моей робости — и этим заставил максимально сконцентрироваться, собраться.

...Сегодня это странно, но тогда ситуация, при которой влезает в материал с головой, готовит вопросы для телевизионной беседы один человек, а задает их совершенно другой (часто он видит собеседника в эфире первый и последний раз и вряд ли успевает глубоко заинтересоваться проблемой), была обыденной. Почему же мы ставили достойных людей — врачей, ученых и дикторов — в такое явно неестественное положение? Понимали ли всю его нелепость? Несомненно. Но — покорно подчинялись инерции. А человек со стороны, пусть жестко и безжалостно, с огромным риском, но преподал нам в тот раз важный урок.

Через неделю режиссер Г. 3. Романов поручил мне вести прямой репортаж из Института хирургии — от «самого»                 А. А. Вишневского.

Впереди были годы регулярной работы в эфире в качестве репортера, интервьюера, комментатора.

И когда я вспоминаю Шаболовку шестидесятых, передо мной проходит череда портретов, как бы заключенных в рамку телеэкрана.

Я знала, конечно, что академик Александр Александрович Вишневский — виртуозный скальпель, сын знаменитого хирурга и директор института, носящего имя отца. Премии, ордена, генеральские погоны — главный хирург Советской Армии!..

Готовиться к репортажу начали рано утром. Долго ждали, пока кончится операция. Время тянулось томительно.

И вдруг все пришло в движение, будто кто-то неведомый возвестил: идет! Не успели мы оробеть и притихнуть, как перед нами будто из-под земли возник невысокий подвижный человек. Выпуклые, чем-то напоминавшие птичьи глаза зорко сверкали из-под очков. Мне он даже показался юрким, хотя держался, прямо скажем, надменно, по-барски. Он знал, что репортаж назначен на сегодня: сам дал согласие. Но, видно, очень устал, и в какой-то момент его взбесило наше присутствие, слишком заметное и обременительное. Что говорить, набеги телевизионщиков — это всегда неразбериха и сумятица, по крайней мере, так было в те времена...

Он стал кричать и чуть ли не топать ногами на оператора и осветителей. Срывающийся на фальцет капризный голос, свистки и щелчки попугаев в клетках (синие, желтые, зеленые, они были одной из достопримечательностей рабочего кабинета «бога от хирургии»), многочисленная свита в белых халатах... В висках у меня стучало.

И тут случилось нечто невероятное, неправдоподобное. «Мы не можем работать в обстановке нервозности! Не можем и не будем!» — вдруг выкрикнула я, стараясь перекрыть шум попугаев.

Это была неслыханная дерзость! Свита замерла.

А «бог»? Без малейшей паузы, спокойно, деловым, ровным тоном он начал обсуждать с нами детали будущей передачи.

Вечером, во время репортажа, Александр Александрович держался просто, свободно и даже мягко. Внимательно слушал вопросы, коротко на них отвечал, успевая, тем не менее, сообщить множество важных вещей, о которых люди хотели узнать от него, крупнейшего хирурга современности. Был честен в оценках новых методов лечения и вместе с тем умел своими ответами внушить надежду.

Началась долгая и счастливая дружба Шаболовки с легендарным Вишневским. Человек современный и с абсолютным слухом на новое, он хорошо понимал значение ТВ (в те времена далеко не все осознавали его роль), был неизменно доступен и с уважением относился к нашей работе, видел ее трудность.

 

В шестидесятые годы кратчайший путь к сердцу зрителей — звучит парадоксально! — лежал через ум. Успехи науки интересовали всех. Интерес шел по нарастающей: до отката маятника было еще далеко.

И мы решили издавать тележурнал «Здоровье». Год его рождения — 1960-й.

...Прямой репортаж из бассейна «Москва». Солнечный июньский день. Под ногами (я стою на бортике с микрофоном в руках) зелено-голубая вода. Жаль, не передать этого на черно-белом экране... Важно расхаживают по бортику тренеры, с трудом сохраняющие солидность. Весело, шумно, празднично. Пловцы, точь-в-точь дельфины, выпрыгивают по пояс из воды, каждый готов ответить на любой вопрос, шутят, смеются. Очень живой, неподготовленный репортаж! И солнечный луч, забравшийся в телеобъектив, и цвет воды, и эти веселые, подобревшие люди — лучшая, без лишних слов, агитация в пользу здоровья. Ведь здоровье — это и есть сама жизнь, полноценная и радостная.

Вот почему мы старались привлечь в наш журнал как можно больше людей истинно счастливых, деятельных, увлеченных.

...Однажды в самую большую студию Шаболовки влетел, ослепив меня фарами и громко возвещая сиреной о своем появлении, новенький, сверкающий реанимобиль. Шла передача о современных принципах организации скорой помощи. Видевшие всё и вся работники технических служб ТВ (их трудно чем-либо удивить!) отметили с изумлением, как водитель с разгону осадил машину в считанных сантиметрах от телекамеры. Пружинисто выпрыгнув из кабины, лихой наездник микроавтобуса распахнул его двери. И оператор со своей громоздкой камерой чуть ли не въехал в салон, чтобы рассмотреть чрево машины.

Это была специально оборудованная палата интенсивной терапии на колесах: иногда врачам приходится еще в пути принимать чрезвычайные меры, вплоть до хирургического вмешательства... Машина была по тем временам диковинной. И рассказывали о ней врач и фельдшер интересно. А все-таки больше всего запомнился водитель. Он был полон благородного достоинства — вполне осознавал свою причастность к спасению человеческих жизней, свою миссию. Так, мне представляется, ощущали себя водители первых автомобилей, пилоты первых самолетов.

...В эфире — журнальная страничка «Пять минут об анатомии». На глазах у публики врач Е. П. Егоров выводит огромную ушную раковину (рисовал он углем на листах ватмана или гуашью на стекле). Следить за его рукой интересно — это как мультипликация, которую любят взрослые и дети. Вот он прорисовывает ушной ход, барабанную перепонку, молоточек, наковальню, стремечко. Рисует и рассказывает, как работают эти тонкие природные инструменты, отчего иногда отказывают, какие опасности им грозят. По ходу рассказа дает профилактические советы, и звучат они нисколько не назидательно.

До сих пор перед глазами стоит этот рисунок. А уж насчет операции при отосклерозе — хоть ночью разбуди.

...«Как, вы еще не видели нашего моря?! — изумляется директор Филатовского института Н. А. Пучковская. — Ну и ну!..». И хохочет.

Действительно, не видели. Прилетев в Одессу на рассвете, мы с Изольдой Егоровой прямо с аэродрома помчались в институт — готовить киносъемку международного семинара 1964 года по пересадке роговицы. Надежда Александровна, доброжелательная, веселая, показывает нам лаборатории, операционные, банк тканей для пересадок. И вдруг — живости как не бывало. Остановилась в коридоре перед небольшим столиком с цветами. На этом месте ее учитель, великий Филатов, поскользнувшись, получил тяжелый перелом и вскоре после этого умер.

Не предусмотренные сценарием кадры оказались едва ли не лучшими в передаче. В них была печаль, память, верность...

И еще одно впечатление осталось от той поездки — музей, наверное, единственный в своем роде. Музей тросточек. Их оставляют в институте те, кому они больше не нужны, — прозревшие.

...Тот же год (он был урожайным на события в медицине). Первая трансплантация органа человеку, о которой рассказывают тележурналисты. Молодой девушке пересаживают почку, взятую у донора. Донор — спокойная, сосредоточенная женщина. Сосредоточенная не на себе — на судьбе девушки. Она ее мать. Никогда не забуду это лицо.

В тот день наш автобус уже в 7.30 подрулил к клинике. Прибыли раньше времени — опоздать нельзя! Но кто-то нас все же опередил: меж деревьев под окнами операционной ходит взад и вперед академик Б. В. Петровский. Настраивается? Волнуется?

Этого эпизода в репортаже не было — не сумели снять: слишком неповоротливой была тогдашняя техника. А сколько таких мгновений осталось за кадром!..

 

С 1961 года в тележурнале «Здоровье» появился «Горчичник». Он щипал нерадивых руководителей общественного питания, директоров тех заводов и фабрик, которые загрязняли воду, воздух, ландшафт отходами производства; высмеивал малоподвижный образ жизни, страсть к алкоголю, курению...

В одном из «Горчичников» (он вышел в эфир, когда ожидалась очередная эпидемия гриппа) зрители увидели известного артиста Владимира Лепко на фоне рисованного салона трамвая. Изображенные художником пассажиры сидели чинно и, естественно, молча. Персонаж же, которого играл В. Лепко, громогласно и уморительно чихал, не отворачиваясь в сторону. Он утирал рот рукой и тут же хватался за поручень или наклонялся к лицу пассажира — одного, другого, — каждому норовил пожать руку...

Сюжет был незатейлив по мысли и форме, но выдающееся комедийное дарование В. Лепко сделало его точно бьющим в цель. Это было видно и по реакции наших «техников»: пультовая лежала от хохота.

Был в журнале «Здоровье» и свой теневой театр миниатюр.

Трогательный бант, девочка лет четырех — удалась художнику Е. Верлоцкому Наташа. И Папа хорош — знакомый пляттовский профиль. Папа укладывает дочку спать: ведет чистить зубы, усаживает на горшок, поправляет подушку. Сменяются картинки-силуэты из черной бумаги, наклеенные на серый ватман, а за экраном звучат два знаменитых голоса: Р. Плятт (Папа) и Рина.

Зеленая (Наташа). Из «очень ненарочного диалога» (цитирую Рину Зеленую) зритель узнает, как прошел у Наташи день, как гуляли с бабушкой и бабушка на каждом углу угощала внучку то булочкой, то пряником, а за обедом девочка не хотела есть и плакала. Мама сначала грозилась поставить Наташу в угол, а потом вместе с бабушкой танцевала и показывала фокусы, чтобы она ела...

Не раз в журнале «Здоровье» звучали и монологи Наташи — смешные и ненавязчивые уроки для взрослых. (Радостным для меня эхом тех лет стала выпущенная в 1977 году фирмой «Мелодия» пластинка «Наташины рассказы»: я снова услышала неповторимый голос, столь памятный по нашим давним передачам.)

Работать с Риной Зеленой мы любили и немного побаивались. Она была требовательной до капризов, однако при ближайшем рассмотрении в «капризах» ее сказывалась взыскательность мастера.

 

Отдельная тема — письма зрителей. С некоторыми я, например, переписывалась годами, так никогда и не увидев их в лицо. Часто приходили письма трагические: о жизни и смерти, о невозможности помочь близким людям, о непоправимости потерь.

Долго хранила я телеграмму, в которой сообщалось о спасенной детской жизни. За неделю до этого на Шаболовку пришла другая телеграмма, оттуда же, из сельской местности: погибает ребенок, спасти может редкий кровезаменитель. Мы срочно достали его. Ближайший рейсовый самолет совершил непредусмотренную посадку — всего на несколько минут, чтобы передать лекарство. Тут же лекарство отправили дальше — туда, где его так ждали. Сколько людей соединились тогда в цепь помощи благодаря ТВ!

 

Иногда нам становилось тесно в рамках пяти-шести минутных сюжетов, составлявших журнальный калейдоскоп. И с 1962 года в эфир два-три раза в месяц начали выходить приложения к программе «Здоровье».

— Пока не поймешь, что вирусология — это поэма, передачи не будет. — Академик В. М. Жданов нетерпеливо пощипывает недавно отпущенную в соответствии с последней молодежной модой рыжеватую бородку. Лицо строгое, непроницаемое. А глаза, по-моему, все-таки веселые.

Тщетно пытаюсь вынырнуть из огромного кожаного кресла, чтобы сесть поудобнее и успеть толково записать все, что он говорит, — одно интереснее другого.

Проходит полтора-два месяца, и в эфире появляются три передачи под общим названием «Вирусология — это поэма». Мы с В. М. Ждановым бродим по какому-то причудливому гроту, над нашими головами нависают замысловатой формы образования — нечто похожее на сталактиты. Это не свободная фантазия художника, а огромная специально построенная в самой вместительной студии Шаболовки модель простейшего вируса. Многое в разговоре рождается тут же, в момент передачи. И вдруг меня осеняет: что, если вирус и есть тот самый мостик, который природа перекинула через бездну, отделяющую самое простое существо от самого сложного вещества?! Но если это так, то, может быть, именно они, вирусы, помогут понять, как возникла жизнь на Земле, какими путями шли «мертвые» молекулы к превращению в живые организмы? Мне кажется, об этом захотели бы спросить ученого и зрители, точку зрения которых я представляю на экране. И я тороплюсь задать свой вопрос!

Это «озарение», как пойму я потом, прокручивая в уме уже прошедшую передачу, умело и тонко заставил пережить и меня и зрительскую аудиторию мой собеседник. Вирусология действительно стала в тот раз предметом переживания.

 

Согласно блистательной формуле академика Б. Б. Пиотровского, «телевидение — это информация, преображенная эмоцией». Трудно было бы найти более точные слова для одной особенно запомнившейся мне передачи, которая состоялась летом 1964 года.

Знойный вечер. Солянка, 14, старинное здание. Здесь находится президиум Академии медицинских наук. Во дворе — автобусы ПТС.

Зал заседаний переполнен, много молодежи. Идет дискуссия о природе рака. Спорят двое известных ученых —                Л. А. Зильбер и Л. М. Шабад. Их спор транслируется непосредственно в эфир.

Зильбер утверждает: универсальная причина рака — вирус. Шабад решительно с ним не согласен: причин — множество. Зильбер говорит возвышенно, страстно, как будто декламирует торжественную оду. Шабад сдержан, язвительно-остроумен, деловито выстреливает точно бьющие в цель аргументы. Зильберу выдержка явно изменила: он сердится, даже негодует, на впалых щеках выступили яркие пятна. Шабад по-прежнему невозмутим и спокоен...

Как объяснить, почему появление Льва Зильбера на экране стало событием? До сих пор я встречаю людей, которые, не будучи знакомы с ним лично, помнят его по той передаче: прямые, развернутые плечи, сильно выдвинутый вперед подбородок упрямца, азарт, преданность идее, которую он готов отстаивать до конца. Наш режиссер Г. Романов точно определил тогда задание операторам: никаких технических ухищрений — «не отступаться от лица». И характер ученого, его жизнь, в которой было много трагического, как будто высветились на экране через крупные планы, проявились масштабно, значительно.

Искренне увлеченные предметом спора, Л. М. Шабад и Л. А. Зильбер были абсолютно естественны и органичны. Они открывали для аудитории ТВ новое зрелище — зрелище энергичной, на глазах рождающейся мысли. Помню собственное состояние: будучи непосредственно причастной к самой идее и организации этой передачи, во время дискуссии я сердилась, волновалась, с тревогой ждала, чья возьмет.

В тот день я по-настоящему поняла, что такое телевизионный «рентген характера», о котором когда-то писал Вл. Саппак. И для меня ТВ со времен прямого эфира так и осталось художником, способным создать выразительный портрет силами самого «оригинала».

...Записывали на «Магнитку» интервью с лауреатами Государственной премии 1967 года. В ту пору я уже работала комментатором «Эстафеты новостей». Гостями студии были И. Л. Андроников (с ним беседовал тележурналист Александр Хазанов) и известный ученый Г. Я. Свет-Молдавский, интервью у которого брала я.

После записи все поднялись в аппаратную — посмотреть, что получилось. Первым просматривали интервью с медиком.

В какой-то момент я взглянула на Ираклия Луарсабовича — и, признаюсь, больше на экран не смотрела. Он весь подался вперед, словно боясь пропустить хоть одно слово, малейшее движение. Он не слушал — внимал. Он сопереживал так, будто лично причастен к тем работам, о которых рассказывал ученый. Передо мной был не просто интересующийся человек — это был идеальный зритель.

Вспоминая тот короткий эпизод, думаю иногда: может быть, И. Андроникова приковало к экрану еще и лицо ученого? Странно, болезненно бледное (кажется, это было заметно даже на черно-белом экране), оно походило на маску. И только улыбка иногда озаряла его. Что, если Андроников различил на этом лице знак судьбы? Обреченный на смерть от рака крови и зная, что обречен, Г. Я. Свет-Молдавский, вместе с сотрудниками своей лаборатории поставит эксперимент на себе: будет пробовать разные подходы к лечению и вести скрупулезное наблюдение за результатами.

 

Пишу эти строки и почти не верю: сколько же было ярких встреч, со сколькими незаурядными личностями свело меня телевидение! Один из глубочайших исследователей мозга П.К. Анохин; знаменитый терапевт А.Л. Мясников, которому Международное сообщество кардиологов присудило свою высшую премию — Золотой стетоскоп (несколько дней перед смертью он носил в кармане собственную кардиограмму, недвусмысленно показывавшую обширный инфаркт); А.Р. Лурия, названный, скупыми на похвалы американцами, «Бетховеном психологии»; В.В. Парин, один из основоположников новой науки — космической биологии и медицины, человек, с молоком матери впитавший высокие гуманистические традиции русской культуры ХIХ века…

Этот перечень имен выдающихся ученых можно продолжать и продолжать. В 60-е годы они впервые пришли к телезрителям. И ТВ постаралось сделать так, чтобы зрители смогли прикоснуться к их жизни и мыслям, чтобы на экране прочертился не только физический портрет, но и портрет их души.