Е. Рябчиков. Всевидящий эфир

 

Первая в СССР телевизионная передача состоялась в Москве, в октябре 1931 года. За ней последовали другие. Это были передачи оптико-механического телевидения — предшественника нынешнего телевидения, имеющего электронно-лучевую основу.

Мне, в то время молодому журналисту, сотрудничавшему в «Комсомольской правде» и на радио, конечно, очень хотелось увидеть, как же работает «дальновидение». И с несколькими радиожурналистами я отправился на оживленную торговую Никольскую улицу (ныне улица 25 Октября), где в доме № 7 находилась телевизионная студия.

С жадным интересом принялись мы осматривать передающую телевизионную камеру, микрофон, пульт включения, барабан для передачи надписей и текста. Ошеломленные увиденным, прошли в маленькую студию. Здесь нас встретил профессор В. И. Архангельский, создатель телевизионного передатчика и приемника оптико-механической системы на 30 строк разложения. Профессор настороженно смотрел на гостей. Вполне возможно, его интересовало не столько наше впечатление от студии, сколько то, какую из существовавших тогда систем телевидения поддержат «радисты». Таких систем было в те годы несколько, и каждый из авторов считал, что именно его изобретение самое лучшее.

С позиций сегодняшнего дня студия на Никольской, 7 была детски простенькой, примитивной, но тогда я ушел из нее потрясенный. Воображение рисовало самые удивительные картины того, как в дальнейшем «радиотелескопы» будут передавать за тысячи километров различные изображения. Однако прежде чем выступить в «Комсомолке» со статьей об увиденном, я решил съездить еще в Ленинград, где весной 1932 года тоже начались опытные передачи изображений.

Ленинградская телестудия разместилась в старом доме на улице имени Академика Павлова. В студии находилась «механическая» телевизионная камера с так называемым «диском Нипкова» (он-то и позволял раскладывать изображение на 30 строк). Камера с диском Нипкова была аппаратом неподвижным, поэтому человек в кадре мог передвигаться из стороны в сторону не больше чем на 20—30 сантиметров, и то только благодаря хитроумному устройству с использованием специального зеркала. Площадь павильона не превышала пятнадцати квадратных метров, в нем было невыносимо душно и жарко от ламп. В таких «производственных условиях» приходилось осваивать технику будущего.

Настало время писать статью для «Комсомолки», а я чувствовал, что голова моя идет кругом от сопоставления различных систем телевидения. Немало выслушал я к тому времени объяснений и консультаций от М. А. Бонч-Бруевича, Б. Л. Розинга,     П. В. Шмакова, В. И. Архангельского, С. И. Катаева, понимал, что рождается нечто великое и, вполне естественно, в науке и технике идет борьба умов и талантов за создание «радиовидения». Статья так и затерялась в редакционных архивах. Только позже я понял: редколлегия не решилась вторгаться в научную дискуссию и поддерживать чью-либо сторону.

А пока бушевали споры и сталкивались мнения, передачи «механического» телевидения стали — в ноябре 1934 года — регулярными. Правда, время показало, что будущее не за «механическим» телевизионным вещанием. Однако при всем своем несовершенстве оно сделало великое дело — проложило дорогу «передаче изображений по радио», после чего и уступило место телевидению электронно-лучевому.

В 1936 году на улице Шаболовка, возле знаменитой Шуховской радиобашни, началось строительство Московского телецентра. С марта 1939 года оснащенный электронным оборудованием телецентр приступил к регулярному вещанию. Несколькими неделями раньше регулярные передачи электронного телевидения начались в Ленинграде.

Работа советского телевидения была прервана войной. Но уже в декабре 1945 года, первым в Европе, Московский телецентр возобновил свои передачи (два раза в неделю).

Что показывало тогда телевидение? Большей частью — концерты, сцены и отрывки из опер и оперетт в исполнении артистов московских театров и, конечно, фильмы. Но даже столь ограниченный репертуар волновал воображение первых телезрителей, в ту пору, правда, еще немногочисленных, — их было, вероятно, тысячи три, если не меньше.

 

После нескольких месяцев технической реконструкции Московский телецентр летом 1949 года заработал вновь. Зрители могли убедиться: изображение на телевизионных экранах стало более четким. А программы оставались все еще театрально-концертными.

Пора бы появиться на телевидении репортеру, комментатору, очеркисту, думал я. Малому экрану явно не хватало ни опыта, ни боевитости газет и радио. Да и сами телевизионные работники жаловались не только на несовершенство техники и ограниченность материальных возможностей, но, главное, на отсутствие ясности: чем должно заниматься радио, а чем — телевидение. Пока шли неизбежные споры, дикторы читали с экрана сообщения ТАСС и газетные новости.

Многое прояснилось, когда в марте 1951 года Совет Министров СССР принял постановление об организации в Москве ежедневных телевизионных передач и о создании на базе Московского телецентра Центральной студии телевидения. Тем самым сделан был важный шаг, вызвавший заметный подъем телевизионного вещания.

В ту пору я, работая в «Огоньке», захотел поподробнее рассказать читателям о Московском телецентре. В редакции нашлись скептики и осторожные люди, порекомендовавшие не спешить, а подождать, пока «картинка» станет побольше и изменится характер передач.

Все же я поехал на Шаболовку.

Директор студии В. Н. Шароева провела меня в аппаратную, в павильон, познакомила с первым диктором телевидения, Ниной Кондратовой — милой, скромной молодой женщиной. О ней с большим уважением отзывался Юрий Левитан. «На радио, — говорил Левитан, — сложилась дикторская школа, есть свой опыт, а на телевидении все нужно начинать сначала. Причем сюда нельзя механически переносить опыт радиодикторов. Ведь на экране диктор виден и зритель не только его слушает, но и смотрит — как он одет, как держится и как говорит. Тем поразительнее, что Нина Кондратова смогла сразу «вжиться» в экран, вести себя непринужденно, и аудитория прониклась симпатией к приятной и доброжелательной женщине-диктору».

— А что о нас говорят в журналистских кругах? — спросила меня В. Шароева.

— Честно?

— Конечно, честно.

— Диктор на телевидении есть, и диктор великолепный, — сказал я. — Теперь пора помимо артистов и чтецов-декламаторов выводить на экран журналистов.

       — Правильно! — согласилась В. Шароева. — Нужны специалисты. Но вот с радио к нам не хотят переходить — привыкли к микрофону. Да и не все могут работать в кадре. Экран — штука серьезная: у нас человек весь на виду. Да, кстати... — тряхнула она коротко стриженной головой. — А вы сейчас куда-нибудь собираетесь? В очередное путешествие?

Путешествовал я в те годы, да и потом, вправду много: то Арктика, то Сибирь, то командировка к пограничникам, то плавание на судне «Товарищ»...

— Вот сдам в «Огонек» очерк «Волшебный экран», — ответил я, — и махну на Ангару. Решил в одиночестве проделать путь от истоков Ангары, от Шаман-камня на Байкале, до устья — до Енисея. На Енисее я уже был, теперь — Ангара.

— Прекрасно! — воскликнула Шароева. — Берите от нас мандат, фотоаппарат, а по возвращении, голубчик мой, извольте выступить перед камерой. Договорились?

Путь по Ангаре был нелегким: то на плотах, то на лодчонке пробирался я по дикой, клокочущей реке. Вернулся в Москву, сдал очерки в «Огонек» и приехал на Шаболовку.

— Специальный корреспондент телевидения! — приветствовала меня В. Шароева.

Она тотчас пригласила в кабинет своего первого заместителя А. Сальмана, режиссеров А. Степанова и Ю. Шабарина, Н. Кондратову, еще кого-то из помощников, всех усадила и довольно бесцеремонно сказала мне:

— Проведем репетицию. Внимание! Камера включена. Вы — в кадре. Начинайте. Посмотрим, что получится.

Я выложил из портфеля кипу фотографий, развернул карту и, демонстрируя ее, повел разговор о «царь-реке», берущей начало в озере-море Байкале, о Падунских порогах, где от гула и грохота беснующейся воды можно оглохнуть. Рассказал о работе изыскателей, выбирающих место для строительства гидроэлектрической станции, и заметил: «Вот я думаю, что...»

Мне тут же объяснили, что выступление по телевидению — дело официальное, поэтому говорить с экрана «я думаю», «я считаю» не следует.

Валентина Николаевна подытожила:

— Никаких «я»! Остальное — отлично. Время на передачу —полчаса.

— Как «полчаса»? — запротестовал я. — Не успею...

— Полчаса! — Шароева была неумолима. — Немедленно готовьте сценарий. Режиссером передачи будет Степанов, диктор - Нина. Художники сейчас же приступят к подготовке фото, карт и схем. Ясно?

Все сказали: ясно.

— Постойте... — Шароева осмотрела меня с головы до ног и как-то странно усмехнулась. — Вы думаете выступать вот в таком городском виде? Как будто с улицы Горького... Нет, нет! Так не пойдет. Надо надеть штормовку, поставить палатку. Что-то вроде костра придумать, чтобы чувствовалась таежная романтика, дикость далеких мест. Чтоб Сибирью пахло.

— Можно, конечно... — не очень уверенно заговорил я. — Но зачем? У телевидения, понятно, свои законы зрелищности, но мы-то готовим не спектакль. Да и на мне, кстати, был в дороге обычный костюм, за плечами — рюкзак, на груди — фотоаппарат, я брился — усы и бороду не отращивал.

— Переодеть можно,— в задумчивости осматривая меня, сказал Степанов. — Но действительно, зачем?

— Ну, если уж и режиссер заодно с автором, то пусть будет по-вашему, — смилостивилась Шароева. — Все свободны! За работу. А вы задержитесь, — обратилась она ко мне.

Когда мы остались вдвоем, Валентина Николаевна, словно  желая успокоить меня, сказала:

— Степанов — мастер, умница. На него можно положиться. У него очень большой опыт. Он работал и на радио, и в театре, и даже в эстраде. Между прочим, Степанов был одним из организаторов знаменитой в двадцатых годах «Синей блузы». И чутье на людей у него прекрасное. Вы его послушайте. А непосредственно передачей будет заниматься Юра Шабарин. Делает он все быстро, ловко. Настоящий мастер.

Передача состоялась в ноябре 1952 года. В книге «Телевидение — поиски и решения» А. Я. Юровский пишет о ней: «Автор рассказывал о начавшемся строительстве каскада электростанций на Ангаре. Передача представляла собой монтаж кинокадров, макетов, схем и т. д., показ которых был объединен в общее целое выступлением ведущего перед камерой и его же закадровым комментарием. Так впервые в телевизионный кадр вошел автор. Журналист стал видным человеком, его работа обрела качество, принципиально отличающее его от коллег в прессе и на радио».

Как же все тогда было? Вместе с Ю. Шабариным и художниками мы заранее разместили на стендах карты, фотографии Шаман-камня у истока Ангары, Падунских порогов под Братском, тайги и реки в ее устье. Перед самой передачей В. Шароева и А. Сальман проверили, всё ли на месте, напомнили: в моем распоряжении полчаса и чтобы я следил за режиссером, который условными знаками предупредит меня о приближающемся конце выступления.

— Спокойнее, бодрее, — сказала мне Шароева, — все будет в порядке. А все-таки зря я вас послушала, — с досадой прибавила она, — надо бы штормовку или гимнастерку надеть вместо городского костюмчика. Сильнее было бы впечатление... Ну, ладно, теперь поздно менять. Начинаем!

Я сел за стол перед камерой и посмотрел в объектив. Надо мной повис микрофон, послышались звонки и раздался голос режиссера: «Полная тишина!» У меня запершило в горле, захотелось кашлянуть, но я сдержался. Нина Кондратова стояла рядом со мной. По сигналу режиссера она объявила передачу, назвала мою фамилию, и тогда прожекторы переключились с Нины на меня. Стало жарко. От слепящего света почувствовал боль в глазах. Но опыт различных выступлений выручил: я деланно улыбнулся, а затем, увлекаясь, начал рассказ, то и дело иллюстрируя его фотографиями и картами.

С первой минуты захотелось, чтобы невидимые телезрители подробнее узнали об Ангаре, о Байкале, о Сибири. Я забыл об отведенном для передачи времени, и когда, уловив какой-то тревожный звук, наконец посмотрел на режиссера, то увидел его искаженное лицо. Он яростно стучал пальцем по циферблату часов: время, оказывается, уже истекло, а я и не думал закругляться.

Что же делать? Нельзя ведь на полуслове прерывать рассказ. И тогда, торопясь, неожиданно для себя самого я сказал:

— Сидя у костра и слушая изыскателей, я думал о том времени, когда на реке, в таежной глухомани поднимется залитая светом могучая ГЭС. Я верю, что так будет... Мы с вами, дорогие товарищи телезрители, совершили путь до Братска, до порогов. О дальнейшем путешествии я расскажу вам завтра. Спасибо за внимание! До встречи...

В тот же момент погасли прожектора, стало удручающе тихо. Операторы, выключив камеры, исчезли. Не было видно и     Ю. Шабарина. Я очутился в одиночестве среди стендов, заполненных картами, схемами и фото. Голова гудела, глаза с трудом привыкали к темноте. Потом меня опалил жар: я кругом виноват — наговорил «я думаю», «я верю», «я мечтаю»... И, самое страшное, «перебрав» время передачи, самовольно перенес ее окончание на завтра. Скандал! Что теперь делать? Что делать? Ну конечно, прежде всего — идти с повинной к В. Шароевой. Она доверила, поверила, понадеялась — и вот что получилось...

Дверь в кабинет была открыта. Шароева, закрыв ладонями лицо, казалось, рухнула на стол. Степанов стоял у окна и мрачно рисовал пальцем узор на стекле.

— Пришли? — встрепенулась Шароева, увидев меня. — Теперь по вашей милости такое будет... такое...

— Я старался, чтобы передача была интересной, чтобы она показывала грандиозные планы освоения Сибири, но вот  - увлекся, не рассчитал время... — оправдываясь, забормотал я. — И теперь, конечно, очень виноват перед всеми на телевидении...

Начальственный телефонный звонок, которого с таким опасением все ждали, оказался вовсе не грозным. Надо было видеть, как светлело и розовело лицо Шароевой во время этого разговора, как она заулыбалась, как от волнения даже не сразу положила трубку на место. А когда положила, то, не скрывая радости, сказала:

— Завтра — продолжение... Поздравляю! Передача пойдет без ограничения во времени. Но, конечно, — Шароева снова улыбнулась, — не до полуночи.

 

Телевидение быстро увлекло меня. Появилось желание попробовать свои силы в разных жанрах — выступить с очерком, репортажем, интервью,— хотя в ряде случаев сдерживала техника: не хватало ПТС, да и оснащение студии было весьма скромным. Занимаясь активно журналистикой и документальным кино, не теряя связи с радио, я все чаще стал появляться на Шаболовке. Особенно заманчивой на телевидении была для меня возможность работать оперативно.

Среди многих телевизионных передач, которые мне довелось вести, запомнилась и, кажется, оставила какой-то след в вещании передача «Реактивный самолет». История ее такова. Когда у нас в стране появились первые реактивные самолеты, я как авиационный журналист стал добиваться разрешения полететь на одном из них. Мне хотелось помимо всего прочего опровергнуть слухи, будто летчики на таких самолетах от неимоверной скорости теряют сознание, будто из-за невыносимых перегрузок они не могут сидеть в кабинах и вынуждены лежать. Серия моих репортажей «Полет на реактивном самолете» была опубликована в «Комсомольской правде» в 1949 году. А потом пришло время, и я решил: пора показать реактивный самолет и на телевизионном экране. Идею с готовностью приняла В. Шароева. И вскоре А. Юровский, ныне профессор МГУ, доктор филологических наук, автор сценариев многих художественных фильмов, а в то время ответственный редактор студии телевидения, принялся вместе со мной за организацию необычной передачи.

А. И. Микоян, выдающийся авиационный конструктор, согласился предоставить реактивный самолет для съемок. Но передвижная телестанция могла работать только в зоне прямой видимости Шуховской башни и от аэродрома до Шаболовки не «дотягивала». Пришлось снова обращаться к А. Микояну. Артем Иванович сначала рассердился («Провели меня телевизионщики!..»), а потом спросил:

— Что будем делать?

Мы принялись уговаривать Микояна... доставить реактивный самолет на Шаболовку.

— Чтобы самолет сам прилетел? — изумился он.

— Дело в том, — вежливо и дипломатично заговорил Александр Юровский, — что реактивная авиация и телевидение еще молоды. Они, в сущности, близнецы и делают первые шаги. Мы очень хотим показать первый реактивный самолет, хотя и не можем приехать к вам со своей техникой.

— Если гора не идет к Магомету, то Магомет должен идти к горе, так я вас понимаю? — не теряя шутливого тона, сказал Микоян. — Хорошо, пусть будет по-вашему. Раз реактивная авиация и телевидение — близнецы, конечно, они должны помогать друг другу. Встречайте самолет сегодня ночью.

Ночью в сопровождении мотоциклистов воздушную машину со снятыми крыльями (иначе не проехать) провезли с аэродрома по улицам Москвы на Шаболовку. В павильон она не проходила, поэтому ее разместили во дворе студии, под сенью ажурной башни.

Монтажники, быстро провели сборку самолета, и уже к утру он стоял, словно на аэродроме перед полетом. В окне студии поставили камеру, издали нацелив ее на самолет, а вторую камеру подкатили к нему вплотную, чтобы показывать его средними и крупными планами.

В день передачи потребовались особые усилия, чтобы освободить «аэродром» от зевак и прогнать с заборов мальчишек. Ведущим передачи был я, главным консультантом и непосредственным участником — летчик-испытатель Г. А. Седов. Вдвоем с ним мы еще раз прочитали сценарный план, уточнили места, где будем находиться, и договорились с операторами и звукооператорами о совместных действиях. Григорий Александрович своим обаянием, скромностью и эрудицией вмиг покорил студию. Держался он спокойно, уверенно, и я чувствовал: беседа с ним должна получиться захватывающе интересной.

Послышались звонки, все затихло, вспыхнули красные лампочки на съемочных камерах, и начался телевизионный рассказ о реактивном самолете. После вступительного слова я представил Г. Седова телезрителям и стал задавать ему вопросы с таким расчетом, чтобы он мог говорить не только о крылатой технике, но и о своей жизни и работе в небе, о том, как он испытывает самолеты, «учит их летать».

Григорий Александрович оказался прекрасным рассказчиком. Беседа шла легко, стремительно. Мы говорили и о сегодняшней реактивной авиации и о ее будущем.

Все! Камеры выключены. Но вместо тишины, которая должна была наступить, со всех сторон раздались аплодисменты. Оказывается, на крыше здания студии, около башни Шухова — везде притаились зрители. Они издали смотрели всю передачу «без камер» — и выразили свои чувства рукоплесканиями. Такого еще не было.

— Огромное спасибо! — благодарила Г. Седова В. Шароева. — Удивительный у вас дар — просто рассказывать о самом сложном. Приглашаем вас на работу — главным комментатором по авиации, а если захотите, то и по вопросам современной науки и техники.

— Спасибо. Не ожидал, — смутился Седов.

На студии надрывались телефоны, в двери ломились желавшие увидеть своими глазами знаменитого летчика и, протягивая ему книги, папиросные коробки, листки бумаги, даже носовые платки, просили дать автограф.

 

Подготовка каждой телевизионной передачи, тем более цикла передач — а мне привелось работать над передачами «Кинокамера смотрит в мир», «Документальный экран», «По Союзу Советов», «Объектив», — требует больших усилий, напряжения, изобретательности. Зритель видит на экране ведущего, но его выступление подготовлено большим коллективом. А каково очутиться одному вне студии и быть одновременно сценаристом, оператором, режиссером и ведущим!.. Так случилось со мной в первой советской Антарктической экспедиции 1955 года. В ней я участвовал как специальный корреспондент «Правды» и по совместительству «Огонька», газеты «Водный транспорт», а также радио и телевидения.

Мы прошли вдоль берегов Африки, оказались в сложных условиях среди айсбергов, прорвались через «ледовый пояс» Антарктиды и, наконец, с большими трудностями высадились на таинственном шестом материке. На протяжении всего долгого пути я трижды в день передавал для «Последних известий» радиоинформацию о плавании дизель-электрохода «Обь». Технология работы была для меня привычной, да и с радистами установились добрые отношения. Но вот подготовка будущих телевизионных передач оказалась делом необычайно сложным. Все, что имело первостепенное, сиюминутное значение, начинало казаться малозначительным, едва я смотрел на текущие события «из будущего». Дело в том, что пленка прибудет на студию только с моим возвращением, то есть через несколько месяцев. Радиосообщения сохраняли азартный дух оперативности, но он уже исчезнет к тому времени, когда мой материал дойдет до телезрителя. Следовательно, дистанция во времени требует иного повествования, с более четким и ясным определением целей и задач экспедиции, выявлением характеров и судеб ее участников.

Незадолго до экспедиции, на парижской конференции по подготовке к Международному геофизическому году, выяснилось, что, проявив поспешность, Англия, США, Австралия и некоторые другие страны уже успели выбрать в Антарктиде сравнительно удобные места для своих исследовательских баз, вследствие чего Советскому Союзу достался самый суровый и наименее исследованный ее район. Начались злорадные предсказания: «Русские разобьют свои головы о неприступные ледяные громады». Таков был «фон» нашей экспедиции. И ее значение — не только научное, но и политическое — должно, думал я, ощущаться в подаче материала, определять собой развитие сюжета и характер закадрового текста, отбор изображений и логику монтажа.

У меня уже был опыт подготовки сложных телевизионных передач — с крупных промышленных объектов, но он меркнул в сравнении с адовыми условиями съемок под рев и гул снежных бурь, среди ледяных гор Антарктиды. Положение осложнялось еще и тем, что помимо оперативной журналистской работы я, как и все участники экспедиции, занимался разгрузкой угля, катал бочки с горючим, ставил стены домов, помогал монтировать радиостанцию на горе Радио и норовил при малейшей возможности улететь то с Иваном Черевичным, то с Алексеем Кашем в глубины ледового материка или, забравшись в кабину красноокрашенного вездехода, отправиться с учеными в рекогносцировочный рейс. При этом, хотя и урывками, я старался делать что-то для той серии телевизионных передач о штурме Антарктиды, с которой мне предстояло выступить по возвращении в Москву.

На студии меня не забывали. Время от времени на мое имя поступали радиограммы с напоминанием: я должен привезти с собой вчерне подготовленные передачи, чтобы сразу выйти с ними в эфир.

Первый вариант сценария отражал цепь событий, которые больше всего волновали нас в тот или иной момент: и бури, и гибель Ивана Хмары, и трудные поиски места для строительства Мирного, и беды при разгрузке «Оби». Отвергнув первый вариант, я написал второй, более солидный, знакомивший с общемировыми планами Международного геофизического года, но отверг и его. Появились третий, четвертый варианты... Но это все бумага, а нужно заботиться о «зрительном ряде». Еще на борту «Оби» удалось проявить часть фотопленки, остальную же мне обработали во время месячной стоянки нашего судна в Гамбурге. Оставалось проявить в Москве кинопленку. К моменту возвращения на Шаболовку я имел сценарий, фотографии, карты, схемы, различные экспедиционные документы. Кинопленку срочно проявили, отпечатали позитив. И вот наступил долгожданный миг, когда магически вспыхнул красный огонек на телевизионной камере — началась передача о штурме Антарктиды.

Обдумывая ту серию антарктических телепередач, я мысленно представлял себе, как было бы прекрасно, если бы можно было из Мирного переслать через океаны «картинку» прямо в Москву. Какое огромное впечатление произвела бы она на телезрителей! Но тогда «дальнее телевидение» только зарождалось. От Москвы на восток и на запад шагали башни радиорелейных трасс, прокладывались коаксиальные кабели для трансляции телевизионного изображения в далекие от столицы районы страны.

До запуска первого в мире искусственного спутника Земли оставалось немногим больше года.