В. Н. Шароева

 

Директор студии Валентина Николаевна Шароева оказалась женщиной неординарной. Красивая и энергичная, талантливая и своенравная, она не руководила, а царствовала, казнила и миловала по наитию, любила и ненавидела страстно. Начинающему диктору Валентине Леонтьевой влепила с десяток выговоров, редактору Иосифу Батиеву — тоже. Оба работали как ни в чем не бывало, а она их удачам искренне радовалась.

Во время многолюдного совещания ей ничего не стоило заявить:

— До чего же вы мне все надоели! Ухожу на съемку...

И уходила снимать концертные номера.

В самой большой, 300-метровой студии на Шаболовке восседал на операторской тележке кинооператор телевидения Дима Зайцев. Тележку с единственной на телевидении кинокамерой «Родина» катали те, кто случайно попался Шароевой под руку. Как-то в их числе оказался я вместе в секретарем французского посольства, которому в тот вечер вздумалось познакомиться с советским телевидением.

Однажды она остановила меня на лестнице.

— Дмитриев, с завтрашнего дня ты будешь работать диктором.

— Не буду! — взъерепенился я. — Не хочу читать чужие тексты, я люблю писать свои.

Спорить с собой она позволяла, и все-таки я помнил, что за первые десять дней работы я неоднократно переводился приказами на разные должности. Пришлось прятаться от нее несколько дней, чтобы не угодить в дикторы.

Только спустя много лет я понял: студия хорошо работает, когда на ней работать весело. Соблазниться сумасшедшей работой при мизерных окладах и гонорарах могли лишь молодые и веселые безумцы, влюбленные в нечто загадочное и перспективное под названием «телевидение». Шароева обладала безошибочным чутьем на таких безумцев и принимала всяких и разных: бывших актеров, журналистов радио, инженеров, учителей и т. д. и т. п. В буфете сыпал идеями и остротами Арнольд Григорян, редактор с кинорежиссерским образованием; затевал очередную аферу с приглашением ученых Рудольф Борецкий, выпускник философского факультета; спорила и ругалась Наташа Левицкая, бывшая актриса; мягко улыбался интеллигентный и безумно талантливый Андрюша Донатов, редактор телевизионного журнала «Искусство». Шумело и бурлило многоликое и веселое племя шаболовских телевизионщиков.

Телевидение поднималось как тесто, а его дрожжами была В. Н. Шароева.

 

Время

 

В детстве я очень любил ломать игрушки, чтобы посмотреть, как они устроены. Наверное, этот порок и привел меня в научно-популярное телевидение.

Мы начинали в парадоксальное время, когда кибернетика еще считалась лженаукой, но нам было доподлинно известно, что академик С. А. Лебедев якшается с нею в институте на Ленинском проспекте (Калужском шоссе). Мы пролезли в «злачное место» и с восторгом разглядывали первые ЭВМ — целые этажи, сплошь набитые радиолампами.

Мы начинали в парадоксальное время, когда академиком Т. Д. Лысенко были разгромлены вейсманисты-морганисты, но мы-то знали, что академик Н. П. Дубинин уже собирал недобитков в своем институте. Они назывались генетиками и только-только расшифровали структуру ДНК.

На смену радиолампам пришли полупроводники, но в телевизоре «КВН-49» не было ни одного транзистора. Наступила эра реактивной авиации, но еще не появился «Ту-104». Начиналось строительство гигантских синхрофазотронов, но люди еще почти не слышали об элементарных частицах.

Когда запустили первый искусственный спутник Земли, мы шепотом произносили фамилию Главного конструктора С. П. Королева и с ужасом ожидали нового запуска, потому что показывать было нечего.

Нам повезло. Мы жили в атмосфере постоянных научных сенсаций и в ожидании их. Единственное, о чем мы не думали, это о том, что одной из главных сенсаций НТР было телевидение. Но мы сами были телевидением и не могли считать его сенсацией.

В те далекие времена мы считали себя нищими по сравнению с кинематографом, хотя ходили по сокровищам. Таким сокровищем было созданное до нас литературой, театром, живописью, публицистикой, наукой; а еще — миллионная аудитория, готовая просиживать у крохотного экранчика «КВН-49» с утра до вечера; а еще — множество умных, талантливых людей, готовых к общению с этой аудиторией. Вся человеческая культура просилась на экран, и мы уже начинали кидать золотые россыпи лопатами на конвейерную ленту десятичасовой программы дня, но при этом — очевидно, по молодости лет — чувствовали себя бедными родственниками богатых муз.

Отсюда, по причине переизбытка сил, — безудержное, фантастическое изобретательство. Однажды утром видим: перед входом в студию стоит настоящий самолет! Через несколько дней перед подъездом, к которому выкатывали студийные камеры, выстроились блоки-секции многоквартирного дома. Это уже для передачи отдела промышленности.

В те времена мы были изобретательны от технической бедности. Сегодня, когда у телевидения есть абсолютно все, даже такое, чего нет у кинематографа, мы становимся беднее в самой изобретательности. Но стоит ли жалеть о том, что к прошлому нет возврата?

 

Смотреть и видеть

 

Мы были ненасытными телезрителями и знали абсолютно все, что делают другие. Когда и как мы умудрялись все видеть, — теперь загадка, но ведь умудрялись! А назавтра в буфете, на лестницах стихийно возникали дискуссионные клубы. Вспоминая, удивляешься, что о каждой работе вслух говорили именно то, что о ней думали, и никто, во всяком случае открыто, не обижался на критику. В общественном мнении негласно торжествовала презумпция невиновности. Человек не был виноват, что сделал ошибку, ибо это была ошибка поиска. К похвалам относились несколько пренебрежительно, потому что они ничему не учат, а лишь приятно щекочут самолюбие. Мы жаждали критики. Ведь человек учится на удачах, которые осознает сам, и на ошибках, которые видят другие.

Все время ловлю себя на мысли: не идеализирую ли то далекое телевизионное прошлое? Думаю, что нет. Кто и кем стал, выяснилось позднее, а тогда у всех была одинаково блестящая перспектива творить истинно новое. И все работали на износ.

Телевизионная программа отличалась прожорливостью желторотого птенца: сколько ни корми, все мало. Сначала были еще безэфирные дни (четверг, кажется). Но под давлением зрителей, готовых смотреть все подряд, с утра до вечера и ежедневно, таймаут отменили. Дополнительная нагрузка ничего не значила по сравнению с основной. Редакторы и режиссеры общественно-политического вещания выпускали в месяц по десять-двенадцать передач каждый, то есть через два дня на третий надо было выходить в эфир. Одна передача задумывалась, вторая делалась, третья выдавалась. От сумасшедшего конвейера порой наступала такая свинцовая усталость, что хоть бросай все. Но приходил очередной успех — и усталость как рукой снимало.

Если верно, что счастье — это когда утром хочется идти на работу, а вечером — домой, то мы были вдвойне счастливы, потому что домой нам идти совсем не хотелось. Да и дома говорили только о работе. Когда при очередной смене директора студии в проходной повесили доску прихода и ухода с металлическими жетонами, к вечеру мы не сговариваясь выкинули жетоны в урну. Дикой казалась мысль проверять, исправно ли мы ходим на студию. Назавтра доску сняли.

Когда слышишь рассуждения о морально-психологическом климате или о необходимости создания творческой атмосферы в коллективе, хочется заметить, что, в отличие от атмосферы и климата в природе, они не вокруг, а внутри нас. Скорее всего, это просто состояние души.

 

Кто мы?

 

Из множества проблем, которые нас тогда волновали, больше всех беспокоила одна: что же такое телевидение, ради которого мы убиваемся? Каким оно будет? Где его главные дороги, ведущие в будущее?

Мы продирались сквозь дебри, не видя линии горизонта. Эстетика, искусствознание еще ничем помочь не могли. Они более или менее правдоподобно объясняли прошлое, но не знали ни про наше настоящее, ни тем более про будущее. А мы интуитивно чувствовали, что телевидение — принципиально новый феномен, и с жаром стали ловить синюю птицу специфики. Специфика телевидения! Вокруг нее было сломано столько полемических копий, что само слово набило оскомину. Но это — потом.

Мы боролись за свою еще никем не доказанную самобытность и летом 1957 года положили на стол редактора газеты «Советское искусство» (так называлась тогда «Советская культура») статью под заголовком «Телевидение — это искусство». Осторожный редактор хотел поставить после заголовка вопросительный знак. Мы (Р. Борецкий, А. Григорян и автор этих строк) с трудом отстояли утверждающую точку. Затем разразилась многолетняя дискуссия: «Искусство — не искусство?» Концепции выдвигались разные. Наибольшее негодование вызвала у нас теория телевидения как «малоэкранного кино».

Помнятся жаркие многочасовые дискуссии в маленьком зале Дома журналистов на Суворовском бульваре. Интересно выступал там спокойный черноволосый человек с умными, немного грустными глазами. Володя Саппак, сказали мне. В 1963 году, когда Саппака уже не было в живых, вышла его книга «Телевидение и мы». Думаю, что в безбрежном море литературы о телевидении она навсегда останется уникальным и непревзойденным явлением, лучшим памятником своего времени.

Сегодня многое в телевидении стало понятным, потому что прошлое стало прошлым. Но где гарантия, что через двадцать лет наши сегодняшние представления не придется пересматривать заново? Ведь телевидение непредсказуемо.

 

Мы растем

 

Может быть, одно из самых острых ощущений тех лет — ощущение нашего постоянного, непрерывного, порой просто бешеного роста.

Однажды (это было перед фестивалем молодежи в Москве) появилась на телевидении когорта кинооператоров, выпускников ВГИКа, — Владимир Дубов-Дубовик, Дмитрий Федоровский, Василий Марченков, Олег Насветников, Владимир Грезин, Вадим Гайдамович и другие. В подвале установили машину для проявки обратимой пленки, и началась эра телекинохроники и телефильма.

Когда на Шаболовке гудели бетономешалки и к старому серенькому зданьицу пристраивали новый корпус, кто мог предполагать, что за ним уже проглядывает силуэт телевизионного комплекса в Останкине?

Из телевизионного журнала «Знание» выросла Главная редакция научно-популярных и учебных программ.

Многое значительное начиналось вроде бы с пустяка.

Год, если не ошибаюсь, 1956-й. Нас вызвал новый директор студии В. И. Иноземцев.

— По телевидению будет выступать посол... (Не помню, какой страны.) Вы международники по образованию, подумайте, как это сделать.

Через несколько дней на круглом столике в студии стояло два флажка — советский и иностранный, — директор сидел за столиком рядом с послом. Он представил его зрителям, сказал, что тот любезно согласился принять участие в передаче.

— Прошу вас, господин посол.

Посол говорил минуты три.

А дальше произошло непредвиденное. Телефон директора стали обрывать послы разных стран. Если уж один выступил, отказать другим значило нарваться на международный скандал.

И на телевидение толпою пошли послы. Через каждые два дня на третий директор спускался в студию и произносил сакраментальные слова:

— ...Любезно согласился... Прошу вас, господин посол. Бутафоры еле успевали готовить новые флажки.

Коллеги нас тихо возненавидели. Они надрывались, уговаривая выступающих, выколачивая время на передачу, а нам никого уговаривать не приходилось, да и время давали самое лучшее. Кончилось тем, что и в буфете нас стали пропускать без очереди, произнося издевательски:

— Прошу вас, господин посол!..

А вот из историй иного рода.

Как-то к нам просочился слух, что в лаборатории Дома радиовещания и звукозаписи происходит нечто неслыханное. То, что я увидел, оказалось и в самом деле просто невероятным. Я увидел магнитофон, на котором пленка крутилась со скоростью восемь метров в секунду. Но самым удивительным было то, что на пленку записывали не звук, а... изображение.

В тележурнале «Знание» появился сюжет «Кино без кинопленки». Кто говорил, что телевидение — это малоэкранное кино? Скоро кино станет телевидением с большим экраном! Теперь телевидение сможет все, что могло раньше только кино, и кое-что еще!

Правда, пленка в аппарате летела тогда с такой бешеной скоростью, что небольшой сбой — и за несколько секунд она превращалась в огромный тугой ком. Ее приходилось выдирать клещами. Но ведь это была чисто техническая и вполне преодолимая трудность. И действительно, через несколько лет выход был найден: вращаться стала записывающая головка.

Так был изобретен видеомагнитофон, без которого уже немыслимо телевидение наших дней.

 

Пролог вместо эпилога

 

Телевидение сегодня и тридцать лет назад. Кажется, несоизмеримо. Но главное ощущение тогда и сейчас в основном сходно. Это ощущение непрерывного роста и развития. И когда рядом с Останкинским телецентром вдруг вырос, как гриб, Олимпийский телерадиокомплекс, в этом не было ничего неожиданного.

И снова, пока мы пытаемся решить очередные проблемы, на нас сваливаются все новые и новые.

Цифровое телевидение, голографическое телевидение, сверхвысокочеткое, кассетное, кабельное...

Радостно, что мы были у начала дела, которое никогда не кончится. Мы идем как бы по виткам спирали, где каждый следующий виток проходит над предыдущими. Вперед — и выше.