ЭЙЗЕНШТЕЙН ОБ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОМ КИНО

 

Как выдумка без фабулы мыслились и те киноэтюды, о которых я уже говорил. Эйзенштейн декларирует принципы интеллектуального кино, которое не показывает ни личные судьбы, ни социальные, а только излагает мысли. Абстрактное должно быть опосредствовано чувственным путем: интеллект выражен изобразительными средствами.

17 февраля 1930 года Эйзенштейн в Париже, в Сорбонне, читал доклад о принципах советской кинематографии и между прочим сказал:

«Мы достигли завершения величайшей задачи нашего искусства — снимать в кадрах абстрактные идеи, конкретизируя их тем или иным путем. Мы не прибегаем ни к анекдоту, ни к фабуле. Непосредственно в кадре или в комбинации кадров мы ищем средство возбуждать эмоциональные реакции, рассчитанные заранее. Это движение эмоций будит мысли. От кадра к ощущению, от ощущения к тезису. Таков путь».

С этим методом несомненно рискуешь скатиться к символизму. Но следует подумать о том, что кино — это единственное конкретное и вместе с тем динамичное искусство, могущее раскрыть и показать ход мыслей. Ход мыслей сам по себе — движение, и поэтому оно не может быть по-настоящему показано в своем развитии статическими искусствами. Я полагаю, что задача интеллектуального возбудителя может быть выполнена кинематографом. Помимо всего, это было бы исторической миссией искусства нашего времени; мы страдаем от ужасного дуализма, существующего между мыслью, чисто философским умозрением, и между чувством, эмоцией.

В древние времена, во времена магически-религиозные, научное познание и чувство существовали в каком-то единстве. Результатом их разъединения и был этот дуализм.

С одной стороны, мы имеем чистую эмоцию, с другой стороны — умозрительную философию. Мы должны теперь, не возвращаясь к примитивной религиозной стадии, опять попытаться найти похожий синтез этих двух элементов. Думаю, что только кино может создать этот огромный синтез:

вернуть интеллектуальность к ее живым источникам, к конкретности и эмоции. Это задача, которой мы себя посвящаем.

Десять лет тому назад в «Видимом человеке, я говорил только о зрительной культуре, которая вследствие изобретения книгопечатания была вытеснена культурой понятия и вновь воскресает в кино. Эйзенштейн возвращается к магическим первобытным временам для того, чтобы найти аналогию с тем единством духовного переживания, которую он средствами кино снова хочет восстановить. Единство умозрительного мышления и бессознательной эмоции. Этого единства нельзя добиться ни путем склеивания, ни путем смешивания. Если идея единства возникает как противоположность некой расщепленности, то это уже недопустимо. Единство как нечто внепроблемное, нечто само собою разумеющееся вряд ли может быть восстановлено кинематографом или каким-либо другим искусством.

Что касается методологического пути «от кадра к эмоции и от эмоции к мысли», то первый шаг (от кадра к эмоции) возможен, но второй (от эмоции к мысли) вряд ли может быть подчинен управлению и контролю. Кадр должен будить только эмоцию, и из ощущения автоматически уже возникает мысль. Причем надо иметь в виду, что вызванная кадром эмоция соединяется с уже имеющимся у зрителя случайным настроением.

Но монтаж мыслей имеет возможность действовать не только через чувство. Эйзенштейн в своих интеллектуальных фильмах сильно воздействует на эмоцию, разоблачает художника, который хочет внести не рациональное начало в стихию эмоции, а эмоциональное в чисто научное мышление. Одна только возможность возникновения сильной концепции такой огромной перспективы, является документом, свидетельствующим о решающем, историческом значения кино.