ЕСЛИ БЫ ОНО СРАЗУ ЗАГОВОРИЛО!

 

Всю гротескность этого недоверия к говорящему кино можно измерить только тогда, когда представишь себе, что было бы, если бы говорящее кино было изобретено одновременно с немым кино. Понятно, никому бы не пришла в голову сумасшедшая идея о возможности говорящую фильму, драматическое событие показывать безмолвным. Каждому человеку показалось бы неестественным, нехудожественным, комичным демонстрировать картинки, где люди беззвучно двигают ртом. Внезапно картинки исчезают, и мы читаем несколько строк о том, что было сказано. Затем мы снова видим беззвучно говорящего человека и понимаем его потому, что заранее прочли, о чем он теперь говорит.

Примитивнейший и наивнейший метод, при помощи которого мы были принуждены исправлять несовершенство нашей техники, был, однако, возведен в эстетический принцип. Это было необходимо и чрезвычайно продуктивно. Немота была фактической данностью, и надо было заставить играть эту немоту. Но «эстетика немого искусства» стала догмой. И говорящее кино рассматривалось с точки зрения этой эстетики немоты и поэтому априори оценивалось как халтура.

Лучшие первые режиссеры говорящей фильмы все свое умение и ловкость употребляли на то, чтобы делать вид, как будто говорящее кино вообще еще не изобретено. Они пытались делать немые звуковые фильмы. Герой первой говорящей фильмы у Штрогейма — чревовещатель, разговаривающий со своей куклой.

Рене Клэр в фильме «Под крышами Парижа» заставляет людей по возможности разговаривать за оконными стеклами или в шуме, то есть так, чтобы их не было слышно.

И еще сегодня высшим законом кинодраматургии считается «возможно меньше диалогов», и не только по причинам драматургической плотности, которая необходима и на театре, а потому, что диалог в фильме принципиально считается неизбежным злом.