ГЛАВА I ЖИЗНЬ, ИЛИ ОПЫТ СО СМЕРТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ

«Душа — не жопа, высраться не может».

(Шаляпин в передаче Раневской)

Раневская выносила жестокие определения другим.

Определения, смахивающие на решение судебных инстанций. Но не щадила и

себя.

Настоящая фамилия Раневской — Фельдман. Она была из весьма состоятельной

семьи. Когда Фаину Георгиевну попросили написать автобиографию, она начала так:

«Я —дочь небогатого нефтепромышленника...»

Дальше дело не пошло.

В архиве Раневской осталась такая запись:

«Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо —не

хочется. Хорошо —неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала де-

лать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое главное, я знаю,

что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой отдачей. Воспоминания —это

богатство старости».

В юности, после революции, Раневская очень бедствовала и в трудный момент

обратилась за помощью к одному из приятелей своего отца.

Тот ей сказал:

—Дать дочери Фельдмана мало —я не могу. А много —у меня уже нет...

—Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова Прелестницу, соблазняю-

щую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю

противно-нежным голосом: «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея...» Пос-

ле этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить

партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя до-

мой, я дала себе слово уйти со сцены.

—Белую лисицу, ставшую грязной, я самостоятельно выкрасила чернилами.

Высушив, решила украсить ею туалет, набросив лису на шею. Платье на мне

было розовое, с претензией на элегантность. Когда я начала кокетливо беседовать с

партнером в комедии «Глухонемой (партнером моим был актер Ечменев), он, увидев

черную шею, чуть не потерял сознание. Лисица на мне непрестанно линяла. Публика

веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей театра, сидевшей в ложе, быв-

шим моим педагогом, случилось нечто вроде истерики... (это была П. Л. Вульф). И это

был второй повод для меня уйти со сцены.

—Знаете, —вспоминала через полвека Раневская, —когда я увидела этого лысо-

го на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.

О своей жизни Фаина Георгиевна говорила:

—Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная кни-

га —«Судьба —шлюха».

—В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и

рвали на части.

Как я завидую безмозглым!

—Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший

меня несчастной...

—Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сире-

ни и делала перед вами стриптиз.

—Я —выкидыш Станиславского.

—Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе Везде-

сранске не служила!..

В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке,

только появившейся на «Мосфильме», совет, который оказал значительное влияние

на ее жизнь.

—Фаина, —сказал Эйзенштейн, —ты погибнешь, если не научишься требовать

к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты погибнешь, и актриса

из тебя не получится!

Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась. Уз-

нав, что ее не утвердили на роль в «Иване Грозном», она пришла в негодование и на

чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула:

—Лучше я буду продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!

Автору «Броненосца» незамедлительно донесли, и он отбил из Алма-Аты вос-

торженную телеграмму: «Как идет продажа?»

Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом. Вы меня можете пощупать в

метро. Это я там стою, полусклонясь, в купальной шапочке и медных трусиках, в ко-

торые все октябрята стремятся залезть. Я работаю в метро скульптурой. Меня отпо-

лировало такое количество лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне

позавидовать.

—Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.

—Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.

Раневская вспоминала:

—Ахматова мне говорила: «Вы великая актриса». И тут же добавляла: «Ну да, я

великая артистка, и поэтому я ничего не играю, меня надо сдать в музей. Я не великая

артистка, а великая жопа».

Долгие годы Раневская жила в Москве в Старопименовском переулке. Ее комна-

та в большой коммунальной квартире упиралась окном в стену соседнего дома и даже

в светлое время суток освещалась электричеством. Приходящим к ней впервые Фаина

Георгиевна говорила:

—Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем!

Марии Мироновой она заявила:

—Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда

опустили.

—Но ведь так нельзя жить, Фаина.

—А кто вам сказал, что это жизнь?

Миронова решительно направилась к окну. Подергала за ручку, остановилась.

Окно упиралось в глухую стену.

—Господи! У вас даже окно не открывается...

—По барышне говядина, по дерьму черепок...

Эта жуткая комната с застекленным эркером была свидетельницей исторических

диалогов и абсурдных сцен. Однажды ночью сюда позвонил Эйзенштейн. И без того

неестественно высокий голос режиссера звучал с болезненной пронзительностью:

—Фаина! Послушай внимательно. Я только что из Кремля. Ты знаешь, что ска-

зал о тебе Сталин?!

Это был один из тех знаменитых ночных просмотров, после которого «вождь на-

родов» произнес короткий спич:

—Вот товарищ Жаров хороший актер, понаклеит усики, бакенбарды или наце-

пит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеи-

вает и все равно всегда разная...

—Как вы живете? —спросила как-то Ия Саввина Раневскую.

—Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову, —ответила

Фаина Георгиевна.

—Фаина Георгиевна, как ваши дела?

—Вы знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью — повидло.

—Как жизнь, Фаина Георгиевна?

—Я вам еще в прошлом году говорила, что говно. Но тогда это был марципанчик.

—Жизнь —это затяжной прыжок из п...зды в могилу.

—Жизнь —это небольшая прогулка перед вечным сном.

—Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.

—Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют со-

ловьи.

—Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвра-

щения».

—Почему вы не пишете мемуаров?

—Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем некогда.

Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:

—Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в каком

году я родилась, и только ахнула...

—Паспорт человека —это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть во-

семнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить, как восемнадцати-

летняя.

Раневская говорила:

—Старость —это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он

позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Бирман —и

та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восем-

надцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже

пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!

«Третий час ночи... Знаю, не засну, буду думать, где достать деньги, чтобы отдох-

нуть во время отпуска мне, и не одной, а с П. Л. (Павлой Леонтьевной Вульф).

Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на

денежные знаки...» 48-й год, 30 мая.

(Из записной книжки народной артистки.)

Раневская с негодованием заявляет: —Ох уж эти несносные журналисты! Полови-

на лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности.

—Старая харя не стала моей трагедией —в 22 года я уже гримировалась стару-

хой, и привыкла, и полюбила старух моих в ролях. А недавно написала моей сверст-

нице: «Старухи, я любила вас, будьте бдительны!» Книппер-Чехова, дивная старуха,

однажды сказала мне: «Я начала душиться только в старости».

Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и не-

годяйки...Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть стары-

ми. А к старости надо добреть с утра до вечера!

—Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год...

Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с

сортиром. А в мои годы один может быть любовник —домашний клозет.

—Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.

—Старость, —говорила Раневская, —это время, когда свечи на именинном пи-

роге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы.

—Старость, это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность.

Раневская сказала Зиновию Паперному:

—Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей... Боже, какая я старая!

—Воспоминания —это богатства старости.

—Успех —единственный непростительный грех по отношению к своему близ-

кому.

—Спутник славы —одиночество.

—Одиночество как состояние не поддается лечению.

—Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.

—Оптимизм —это недостаток информации.

Подводя итоги, Раневская говорила: —Я родилась недовыявленной и ухожу из

жизни недопоказанной. Я недо...

—У меня хватило ума прожить жизнь глупо.

—Жизнь моя... Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.

—Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.

—Ничего кроме отчаянья от невозможности что-либо изменить в моей судьбе.