ГЛАВА V ПОДНАЧКА, ИЛИ Я ИХ ТОЖЕ ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ

—Я не пью, я больше не курю и я никогда не изменяла мужу —потому еще,

что у меня его никогда не было, —заявила Раневская, упреждая возможные вопросы

журналиста.

—Так что же, —не отстает журналист, —значит у вас совсем нет никаких недо-

статков?

—В общем, нет, —скромно, но с достоинством ответила Раневская.

И после небольшой паузы добавила:

—Правда, у меня большая жопа и я иногда немножко привираю...

Раневская бывала порой замкнутой, порой —шумно-веселой, порой —благо-

стно-добродушной. И всегда —непредсказуемой.

Если она хотела кому-то что-то сказать, то не отказывала себе в этом.

—Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами, —говорила Раневс-

кая, —что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать!

Одной даме Раневская сказала, что та попрежнему молода и прекрасно выглядит.

—Я не могу ответить вам таким же комплиментом, —дерзко ответила та.

—А вы бы, как и я, соврали! —посоветовала Фаина Георгиевна.

В доме отдыха на прогулке приятельница проникновенно заявляет:

—Я обожаю природу.

Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит:

—И это после того, что она с тобой сделала?

Раневская подходит к актрисе N., мнившей себя неотразимой красавицей, и

спрашивает:

—Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?

—Нет, никогда, —отвечает N., ожидая комплимента.

Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:

—И правильно, что не говорили.

Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята

маленькая девочка на коленях пожилой женщины.

—Вот такой я была тридцать лет назад.

—А кто эта маленькая девочка? —с невинным видом спрашивает Фаина Геор-

гиевна.

Даже любя человека, Раневская не могла удержаться от колкостей.

Досталось и Любови Орловой. Фаина Георгиевна рассказывала, вернее, разыгры-

вала миниатюры, на глазах превращаясь в элегантную красавицу —Любочку.

Любочка рассматривает свои новые кофейно-бежевые перчатки:

—Совершенно не тот оттенок! Опять придется лететь в Париж.

Еще «из Орловой».

—Ну что, в самом деле, Чаплин, Чаплин... Какой раз хочу посмотреть, во что

одета его жена, а она опять в своем беременном платье! Поездка прошла совершенно

впустую.

Раневская обедала как-то у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна

встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей:

—Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать.

—С удовольствием, —ответила Раневская, —хоть сейчас!

—Вы слышали, как не повезло писателю N.? —спросили у Раневской.

—Нет, а что с ним случилось?

—Он упал и сломал правую ногу.

—Действительно, не повезло. Чем же он теперь будет писать? —посочувствова-

ла Фаина Георгиевна.

Журналист спрашивает у Раневской:

—Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком?

—Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но никогда

об этом не спрашивает.

—Кем была ваша мать до замужества? —спросил у Раневской настырный ин-

тервьюер.

—У меня не было матери до ее замужества, —пресекла Фаина Георгиевна даль-

нейшие вопросы.

У Раневской спросили, любит ли она Рихарда Штрауса, и услышали в ответ:

—Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса —Иоганна.

На одесском рынке мужчина продает попугая и индюка. Раневская:

—Сколько стоит ваш попугай?

—Тысячу рублей, ведь он говорящий, может сказать «ты дурак».

—А индюк?

—Десять тысяч.

—Почему так дорого?

—Самый умный. Он не говорит «ты дурак», но он так думает.

Рина Зеленая рассказывала:

—В санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который все вре-

мя хаял еду. И суп холодный, и котлеты не соленые, и компот не сладкий. (Может, и

вправду.) За завтраком он брезгливо говорил: «Ну что это за яйца? Смех один. Вот в

детстве у моей мамочки, я помню, были яйца!»

—А вы не путаете ее с папочкой? —осведомилась Раневская.

На заграничных гастролях коллега заходит вместе с Фаиной Георгиевной в ку-

кольный магазин «Барби и Кен».

—Моя дочка обожает Барби. Я хотел бы купить ей какой-нибудь набор...

—У нас широчайший выбор, —говорит продавщица, —«Барби в деревне»,

«Барби на Гавайях», «Барби на горных лыжах», «Барби разведенная»...

—А какие цены?

—Все по 100 долларов, только «Барби разведенная» —двести.

—Почему так?

—Ну как же, —вмешивается Раневская. —У нее ко всему еще дом Кена, машина

Кена, бассейн Кена...

Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал гряз-

ными словами.

Фаина Георгиевна сказала ему:

—В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляе-

те вы. Но я искренне надеюсь, что когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из

подворотни и как следует вас искусает.

Приятельница сообщает Раневской:

—Я вчера была в гостях у N. и пела для них два часа...

Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом:

—Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу!

Раневскую о чем-то попросили и добавили:

—Вы ведь добрый человек, вы не откажете.

—Во мне два человека, —ответила Фаина Георгиевна. —Добрый не может отка-

зать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.

В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля, раздался не-

приличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так, чтобы все

слышали, выдала:

—Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание!

В театре.

—Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер!

—Что? То-то мне показалось, что снизу дует.

Артист «Моссовета» Николай Афонин жил рядом с Раневской. У него был «гор-

батый «Запорожец», и иногда Афонин подвозил Фаину Георгиевну из театра домой.

Как-то в его «Запорожец» втиснулись сзади три человека, а впереди, рядом с Афони-

ным, села Раневская. Подъезжая к своему дому, она спросила:

—К-Колечка, сколько стоит ваш автомобиль?

Афонин сказал:

—Две тысячи двести рублей, Фаина Георгиевна.

—Какое блядство со стороны правительства, —мрачно заключила Раневская,

выбираясь из горбатого аппарата.

Раневская с подругой оказались в деревне.

—Смотри, какая красивая лошадь!

—Это не лошадь, а свинья!

—Да? А почему у нее рога?

Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели:

—А ведь вы, Вано, не композитор!

Мурадели обиделся:

—Это почему же я не композитор?

—Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у вас «му», вместо «ре» — «ра», вместо «до» —«де», а вместо «ля» —«ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете.

Как-то начальник ТВ Лапин спросил:

—Когда же вы, Фаина Георгиевна, засниметесь для телевидения?

«После такого вопроса должны были бы последовать арест и расстрел», —гово-

рила Раневская.

В другой раз Лапин спросил ее:

—В чем я увижу вас в следующий раз?

—В гробу, —предположила Раневская.

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное

наследство», попросил как-то Раневскую написать воспоминания об Ахматовой.

—Ведь вы, наверное, ее часто вспоминаете, —спросил он.

—Ахматову я вспоминаю ежесекундно, —ответила Раневская, —но написать о

себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила: «Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после

смерти —воспоминания друзей».

В больнице, увидев, что Раневская читает Цицерона, врач заметил:

—Не часто встретишь женщину, читающую Цицерона.

—Да и мужчину, читающего Цицерона, встретишь не часто, —парировала Фаи-

на Георгиевна.

В театре им. Моссовета Охлопков ставил «Преступление и наказание».

Геннадию Бортникову как раз об эту пору выпало съездить во Францию и встре-

титься там с дочерью Достоевского. Как-то, обедая в буфете театра, он с восторгом

рассказывал коллегам о встрече с дочерью, как эта дочь похожа на отца:

—Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно

лицо!

Сидевшая тут же Раневская подняла лицо от супа и как бы между прочим спро-

сила:

—И с бородой?

Раневская стояла в своей грим-уборной совершенно голая. И курила. Вдруг к ней

без стука вошел директор-распорядитель театра имени Моссовета Валентин Школь-

ников. И ошарашенно замер. Фаина Георгиевна спокойно спросила:

—Вас не шокирует, что я курю?

Артисты театра послали Солженицыну (еще до его изгнания) поздравительную

телеграмму. Живо обсуждали этот акт. У Раневской вырвалось:

—Какие вы смелые! А я послала ему письмо.

Известная актриса в истерике кричала на собрании труппы:

—Я знаю, вы только и ждете моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою мо-

гилу!

Раневская толстым голосом заметила:

—Терпеть не могу стоять в очереди!

—Почему Бог создал женщин такими красивыми и такими глупыми? —спро-

сили как-то Раневскую.

—Красивыми —чтобы их могли любить мужчины, а глупыми —чтобы они мог-

ли любить мужчин.

Раневская вспоминала, что в доме отдыха, где она недавно была, объявили кон-

курс на самый короткий рассказ. Тема —любовь, но есть четыре условия:

1) в рассказе должна быть упомянута королева;

2) упомянут Бог;

3) чтобы было немного секса;

4) присутствовала тайна.

Первую премию получил рассказ размером в одну фразу: «О, Боже, —восклик-

нула королева. —Я, кажется, беременна и неизвестно от кого!»

Режиссер театра имени Моссовета Андрей Житинкин вспоминает.

—Это было на репетиции последнего спектакля Фаины Георгиевны «Правда хо-

рошо, а счастье лучше» по Островскому. Репетировали Раневская и Варвара Сошаль-

ская. Обе они были почтенного возраста: Сошальской —к восьмидесяти, а Раневс-

кой —за восемьдесят. Варвара была в плохом настроении: плохо спала, подскочило

давление. В общем, ужасно. Раневская пошла в буфет, чтобы купить ей шоколадку

или что-нибудь сладкое, дабы поднять подруге настроение.

Там ее внимание привлекла одна диковинная вещь, которую она раньше никогда

не видела —здоровенные парниковые огурцы, впервые появившиеся в Москве посреди зимы. Раневская, заинтригованная, купила огурец невообразимых размеров, поло-

жила в глубокий карман передника (она играла прислугу) и пошла на сцену.

В тот момент, когда она должна была подать барыне (Сошальской) какой-то

предмет, она вытащила из кармана огурец и говорит:

—Вавочка (так в театре звали Сошальскую), я дарю тебе этот огурчик.

Та обрадовалась:

—Фуфочка, спасибо, спасибо тебе.

Раневская, уходя со сцены, вдруг повернулась, очень хитро подмигнула и про-

должила фразу:

—Вавочка, я дарю тебе этот огурчик. Хочешь ешь его, хочешь —живи с ним.

Вере Марецкой присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Любя актрису и признавая ее заслуги в искусстве, Раневская тем не менее заме-

тила:

—Чтобы мне получить это звание, надо сыграть Чапаева.

—Меня так хорошо принимали, —рассказывал Раневской вернувшийся с гас-

тролей артист N. —Я выступал на больших открытых площадках, и публика непре-

станно мне рукоплескала!

—Вам просто повезло, —заметила Фаина Георгиевна. —На следующей неделе

выступать было бы намного сложнее.

—Почему?

—Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров.

Идет обсуждение пьесы. Все сидят.

Фаина Георгиевна, рассказывая что-то, встает, чтобы принести книгу, возвраща-

ется, продолжая говорить стоя. Сидящие слушают и вдруг:

—Проклятый девятнадцатый век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда

мужчины сидят, —как бы между прочим замечает Раневская.

—Дорогая, сегодня спала с незапертой дверью. А если бы кто-то вошел, —вспо-

лошилась приятельница Раневской, дама пенсионного возраста.

—Ну сколько можно обольщаться, —пресекла Фаина Георгиевна собеседницу.

—Почему женщины так много времени и средств уделяют внешнему виду, а не

развитию интеллекта?

—Потому что слепых мужчин гораздо меньше, чем глупых.