ВОЖДИ НА «СЕДЬМОМ НЕБЕ». НА ЗЕМЛЕ НОВЫЕ ДЕРЗАНИЯ

На следующий день приехали осмотреть творение разума и рук че­ловеческих в Останкино члены Политбюро, секретари ЦК КПСС, замести­тели Председателя Совмина. Понравилось. Поднялись в ресторан теле­башни, высота которой 540 метров, посмотреть на Москву с высоты «Седьмого неба». Облачность была высокая. В ее разрывы врывалось солнце и своими лучами, словно прожекторами, выхватывало различные части Москвы. Вдали куполами золотился Кремль, врезались в небо шпили высотных зданий, городскую каменную громаду прорезывали проспекты, улицы, по которым сновали маленькие машинки и крошечные человечки. Не понравиться все это не могло. По своим размерам и оснащенности Те­лецентр являлся уникальным инженерно-техническим сооружением не только у нас в стране, но и в мировой практике. О его масштабности могут свидетельствовать такие данные: объем - свыше миллиона кубометров, по­лезная площадь - 154 тысячи кв.м., протяженность фасада - 420 метров. В 13-этажном здании впервые в мировой практике было сосредоточено большинство редакций, технологических и вспомогательных служб. Для их инженерной «совместимости» пришлось решить немало сложных тех­нических и строительных задач.

Технология телевещания предусматривает специализацию на этапах создания записи, монтажа и выдачи программ в эфир. Телевизионный тех­нический центр состоит из трех основных технологических комплексов: (1) аппаратно-студийного со службой художественно-декоративного обес­печения, (2) кинотехнологического и (3) комплекса передвижных техниче­ских средств. О масштабности телецентра можно составить представление следующим образом: сложим все высотные дома на Новом Арбате, приплюсуем к ним здание бывшего СЭВ и получим объем телецентра. В его тысячеметровых по площади студиях можно разворачивать даже «танковые бои».

В ходе осмотра Москвы молодые люди из «девятки» (Главного управления охраны Комитета госбезопасности) разносили высоким гостям закуски и по рюмке коньяку. Мои замы и я сидели за столом, по соседству с Брежневым, Подгорным и Косыгиным. Я отвечал на их вопросы. Увидев, что им на стол подали, помимо другого, первоклассный балык - янтарный, манящий, я обратился к обслуживающему наш столик молодому человеку: «Принесите, пожалуйста, и нам балычка». Проходит мимо, не несет. Я второй раз повторил свою просьбу. Опять мимо. Меня разозлило. Я - в третий раз, но уже с нажимом в голосе. Тогда Подгорный, обращаясь к то­му же молодому человеку, сказал: «Принесите балыка, а то он и дальше будет канючить». И мгновенно принесли. Посмотрел я на Алексея Нико­лаевича Косыгина - добродушно улыбается.

...К концу шестидесятых годов коллегиальность в руководстве КПСС, о необходимости которой так остро говорилось на Пленумах ЦК после XX съезда КПСС, постепенно, но заметно уступала место единона­чалию в лице Брежнева. Нарастал процесс формирования «нового» вождя. За моей спиной, на почти полукилометровой высоте, сидели рядом и дру­жески, даже мило вели разговор трое, от партийного, товарищеского взаи­моотношения между которыми, в конечном счете, зависит обстановка в Политбюро ЦК, внутри всего ЦК, в партии, а стало быть - и в стране в це­лом. Но за этими внешне дружескими отношениями уже было другое. Сначала Брежнев с помощью Подгорного, Суслова, Устинова и других из этой же группы доведет дело до того, что Косыгин будет вынужден уйти в отставку. Потом уберут из Политбюро молодого Александра Шелепина. Затем, еще более консолидировавшись, эта группа освободит от всех за­нимаемых постов ничего не подозревающего Подгорного, который услы­шит о своем смещении впервые на Пленуме ЦК и сразу превратится из большой фигуры в маленького слабенького старичка. Освободят «по болезни» молодого Кирилла Мазурова и т.д. Останется один - Брежнев, из которого сонм его приспешников так и не вылепит вождя, при всем на то его вожделенном желании.

«Седьмое небо» продолжало раскручивать свои равномерные оборо­ты, открывая величественную панораму Москвы то в одном, то в другом ракурсе, а я, глядя на сидящих рядом людей, в чьи руки волею судеб по­пало управление огромной страной со многими миллионами человеческих жизней, думал не о них всех, а почему-то об одном - Брежневе. С годами он все более упивался властью. Она была для него, наверное, всем: и пре­красной женщиной, и молодым вином, и лучом солнца после долгой кро­мешной тьмы. Глядя на него, я сознавал, что с властью он добровольно никогда не расстанется, как никто не делал этого до него. Ради ее сохра­нения он пойдет не только на заклание ему неугодных, но и доведет страну в трясину стагнации.

О жизненной необходимости последовательной демократизации по­рядков в партии, государстве и обществе уже не говорилось, а если и гово­рилось, то как бы ради приличия. Брежнев подминал под себя свое окру­жение - где силой, где лестью, на что он тоже был мастак. Дело подчас до­ходило до проявления им такого тщеславия, что становилось и грустно и смешно, а в конечном счете - омерзительно. Заходит ко мне мой первый заместитель Энвер Мамедов и, ссылаясь на своего приятеля А.Александрова - Агентова, одного из помощников Брежнева, говорит: «Леонид Ильич прослушал свое выступление для звуковой книги о Ленине (которую я вместе с другими товарищами готовил к изданию) - ему понра­вилось. Но он выразил неудовольствие тем, что в книгу включаются также выступления Подгорного и Косыгина. Их выступления не нужны». Лако­нично, но предельно ясно... Зная, насколько тщеславен и подозрителен Брежнев, когда речь идет о нем, я не пропускал «наверх» материалы ра­диоперехвата, в которых в то время Западным радиовещанием на Советский Союз активно разрабатывалась тема возможной замены «старых вож­дей» во главе с Брежневым «молодыми выдвиженцами», в числе которых назывались члены Политбюро ЦК КПСС Шелепин и Полянский. Полагаю, что раздающиеся сейчас голоса о якобы готовящемся заговоре со стороны молодых по смещению Брежнева есть не что иное, как перепевы тех дав­них голосов.

Не скрою, что если бы у представителей моего поколения было бы стремление к власти, оно породило бы мужество, достаточное для того, чтобы вполне демократичным образом сместить Брежнева, переместить на второстепенные роли Суслова, Кириленко и других «старых вождей». Уверен, что в этом случае наше общество, страна не оказались бы в таком застойном болоте, в которое они их завели, а сейчас Россия не превраща­лась бы в сырьевой придаток Запада. Однако, к великому сожалению, ис­тория распорядилась по-другому. Она позволила «старым вождям» пре­имущественно силой, а где и лестью, остановить естественную смену по­колений, задержать молодых на низких и средних уровнях руководства страной. А когда они - Брежнев, Суслов, Кириленко, Устинов, Тихонов, Черненко и иже с ними - увидели и поняли, что молодые, даже находясь в этом загнанном положении, все же переросли их и в знаниях, и в опыте, а потому в состоянии дать новый здоровый импульс развитию страны, они, обладая несравненным опытом в политических играх, прибегли к извест­ному иезуитскому приему - отправили большинство из них на укрепление «дипломатического фронта» подальше от Родины, от народа, что станет особенно очевидным в конце 1969 - начале 1970 года. А уже к этим годам время начнет уносить в небытие все больше и больше моих сверстников. Шеренги моего перебитого войной поколения начнут заметно редеть.

...Много нового появилось на телевидении и радио в следующие за 1967 годы. Отмечу лишь наиболее интересное, значительное.

1 января 1968 года в эфире в первый раз появилась информационная программа «Время», которая стала наиболее притягательной общественно-политической передачей ЦТ. Ее каждодневными творцами был вместе с товарищами Николай Семенович Бирюков - главный редактор информа­ционной службы ЦТ. Программа «Время» отработала в эфире почти чет­верть века, впрочем, как и многие другие, но наполненная уже иным содержанием, в духе нынешнего времени.

А на радио, на волне «Маяка», в эфире прозвучал первый выпуск развлекательной передачи «Опять двадцать пять». С этой смешной по со­держанию передачей у меня связано грустное воспоминание. Прошло в эфир несколько передач, как поутру, в начале рабочего дня, раздается те­лефонный звонок по «вертушке» (правительственной связи). Звонит По­лянский Дмитрий Степанович, член Политбюро, первый заместитель Председателя Совета Министров СССР: «Еду на работу, включил в маши­не радиоприемник, а там звучит передача «Опять двадцать пять». Я ее слушаю уже не в первый раз - такая безвкусица под видом юмора, столько в ней всякой дребедени, что просто диву даешься... Не можете творить хо­рошее, не засоряйте эфир!» - «У нас на эту новую передачу очень большая почта и только с положительными оценками». - «Я сказал то, что думаю. До свидания». - «До свидания».

Посоветовался со своими «творцами» и эту получасовую передачу передвинули пораньше на утро, когда рабочий люд встает, умывается, зав­тракает, а не тогда, когда «начальство» в машине едет на работу. Передача «Опять двадцать пять» продолжала жить.

Плодотворно прошла первая Всесоюзная научно-теоретическая кон­ференция радиожурналистов «Современность, человек, радио». В Ленин­граде с большим успехом впервые прошел фестиваль музыкальных кол­лективов и солистов Всесоюзного радио и Центрального телевидения: Большого симфонического оркестра (дирижер Г. Рождественский), Боль­шого хора (хормейстер К. Птица), оркестра народных инструментов (дирижер В. Федосеев), хора русской народной песни (к сожалению, фамилию хормейстера не помню), концертно-эстрадного оркестра (дирижер Ю. Силантьев). Надо заметить, что в мае 1970 года был создан детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения (хормейстер В. Попов).

Пишу «впервые прошла в эфир радиопередача» или «впервые со­стоялось»... Не буду специально подчеркивать, что «впервые», хотя все, что далее я отмечу, действительно было новым, впервые звучало по радио или появлялось на экранах телевизоров. А иначе и не могло быть. Коллек­тивы работников телевидения и радио в повседневной практике приобре­тали новый опыт, а с ним и смелость в творческих дерзаниях.

Вот еще некоторые тому примеры. В Москве в феврале 1968 года со­стоялся Всесоюзный конкурс цветных телевизионных фильмов. В апреле в эфир вышла телепередача «В мире животных», которая сразу полюбилась и малому и старому. Вел ее народный артист СССР А. Згуриди. В июне было создано творческое объединение ЦТ по производству телевизионных кинофильмов и программ в записи на пленку - «Экран». Возглавили его творческую сторону известные режиссеры: Марлен Хуциев (художествен­ные фильмы) и Владимир Лисакович (документальное кино). Образование этого творческого объединения освобождало нас от прямой зависимости, от случайностей кинематографа. Но это вовсе не означало отсутствия у нас интереса к деятельности мастеров кино, к работе киностудий. Параллельно с расширением своей собственной производственно-технической базы мы всячески стремились создать на крупнейших студиях страны творческие объединения по производству телевизионных фильмов, что и было осуще­ствлено в Москве, Ленинграде, Киеве и других городах. У меня еще более тесными стали отношения со многими ведущими режиссерами и артиста­ми кино: С. Герасимовым, С. Бондарчуком, М. Хуциевым, А. Аловым, В. Наумовым, С. Колосовым, Э. Леждей, В. Сафоновым, М.Бернесом, Л.Орловой, Г.Александровым, А.Баталовым и другими. Много интересного и забавного узнал я от них. Но бывали случаи, которые омрачали доб­рые отношения между деятелями кино, с одной стороны, и радиотелевиде­ния - с другой. Заходит как-то ко мне актриса Лидия Смирнова и со слеза­ми на глазах рассказывает, что на Центральном телевидении во время под­готовки одной из передач обидели ее подругу Аллу Ларионову. Я попро­сил обидчицу публично извиниться перед А. Ларионовой, что и произошло к взаимной радости сторон.

9 августа 1968 года в печати было опубликовано изложение поста­новления Совета Министров СССР «О мероприятиях по развитию цветно­го телевидения в СССР», над которым мы (и, прежде всего, З. Асоян со сво­ей редакцией) долго трудились. В этом постановлении, подписанном А.Н.Косыгиным, намечалась комплексная программа внедрения цветного телевидения на новых территориях страны при увеличении объема веща­ния, удешевления стоимости цветного телевизора, приобретения его за счет средств профсоюзов, предприятий и т.п. и установки в общежитиях, школах, вузах, клубах в городе и на селе.

Новый, 1969, год был ознаменован тем, что на Всесоюзном радио прозвучала новая передача «Сокровища нашей фонотеки», слушатели ко­торой получили возможность совершать «путешествия» в мир редких зву­козаписей. А Центральное телевидение транслировало с космодрома Бай­конур запуск кораблей «Союз-4» и «Союз-5» с космонавтами В. Шаталовым, Б. Волковым, Е. Хруновым и А. Елисеевым на борту. Телезрители стали свидетелями подготовки ракет к запуску, могли видеть из космоса стыковку кораблей, переход космонавтов из одного корабля в другой. К этой первой прямой передаче запуска наших космических ко­раблей Центральное телевидение шло долго... Соединенные Штаты Аме­рики не только широко информировали общественность о своей космиче­ской программе, но и заранее объявляли о времени очередного запуска космического объекта. У нас же вести об этом были за семью печатями, держателем которых был секретарь, член Политбюро ЦК КПСС Д.Ф. Устинов (позже - министр обороны). При всем уме и прекрасных ор­ганизаторских способностях он был тем человеком, который не разглядел значимости того, что самой открытостью свершений нашей страны в кос­мосе мы подчеркиваем их общепланетарный, гуманистический характер.

Сергей Павлович Королев - конструктор первых ракетно-кос­мических систем, основоположник практической космонавтики, лучше, чем кто-либо другой понимал всю важность максимально возможной, не в ущерб безопасности страны, открытости дерзаний Человека в космическом пространстве. Он был моим союзником в том, чтобы радио и телевидение рассказывали и показывали тех ученых, рабочих, инженеров, техников, которые создавали «Востоки», «Союзы», отправляли космические устройст­ва к Луне, Венере, получали за свой выдающийся труд высокие награды, но которые не могли в силу «закрытости темы» рассказывать о своей дея­тельности друзьям и даже близким. Тех, кого задраивали как безвестных людей в космических кораблях и о которых мир узнавал с опозданием. Тех, кто, покоряя космос, продолжали оставаться на Земле.

Одним из таких покорителей космического пространства, оставав­шихся на Земле долгие годы безвестным стране человеком, был Сергей Павлович Королев - Главный конструктор, как потом его окрестили в на­роде. О нем я был наслышан задолго до личного знакомства. Я часто про­езжал мимо его конструкторского бюро и завода, где творились космиче­ские «чудеса», что в Мытищах, под Москвой. Знал я и где он жил - прави­тельство подарило ему особняк, выстроенный в Останкино, недалеко от Телецентра, на территории бывшего сада - клуба имени М.И.Калинина, куда в довоенные годы мы, ребятишки, бегали в кино. Не знаю, что сейчас в этом особняке. Но он по-прежнему стоит в окружении старых сосен. Давно уже нет здесь соснового бора и пруда. Вместо них пролег проспект имени академика Королева - от аллеи героев-космонавтов к Общесоюзному телецентру.

Познакомил меня с Сергеем Павловичем Королевым Юрий Алексеевич Гагарин на одном из правительственных приемов в Кремле. А с Юри­ем Алексеевичем мы вместе трудились в Обществе советско-кубинской дружбы - он был его Председателем, а я у него заместителем. Прием со­стоялся в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца; по числу приглашенных небольшой, а по типу своему - аля фуршет. Увидев Юрия Алексеевича, подошел к нему. С ним рядом стоял человек ниже среднего роста, коренастый, с короткой шеей. Юрий Алексеевич спросил: «Вы зна­комы?» - «Нет». — «Сергей Павлович Королев».

Мы обменялись рукопожатием. У Королева была небольшая широ­кая кисть, рука твердая. Лицо Королева известно ныне миллиардам жите­лей нашей Планеты.

Люди Земли знают, что это его разумом и волей было свершено то, что сейчас справедливо называется «открытием космической эры челове­чества». В облике Королева меня поражала круглая голова с большим лбом и острыми, словно буравчики, глазами. О Сергее Павловиче написа­ны книги, множество статей, очерков, зарисовок. Да будет позволительно рассказать о нем то, что оставило след в сердце моем и памяти. То же са­мое я поведаю и о Юрии Алексеевиче Гагарине - Человеке планеты Земля, как с любовью называл его Королев.

В конце 1964 года я во второй раз встретился с Сергеем Павловичем. Произошло это в Военно-промышленном комитете, в Кремле. Разговор зашел о ходе строительства Останкинского телецентра, об использовании в работе радио и особенно телевидения спутниковой связи. Я высказал оза­боченность тем, что американцы, судя по имеющейся информации, наме­рены в ближайшие годы создать глобальную систему спутниковой связи, которая опояшет весь мир. Более того - предпринимаются усилия по раз­работке такого искусственного спутника, телевизионный сигнал с которого можно было бы принимать непосредственно на телеприемник, минуя промежуточные приемные устройства. Сказал Сергею Павловичу, что готовлю по этому поводу обстоятельную записку в Центральный Комитет партии с тем, чтобы принять необходимые своевременные меры не от­стать от США в этой важной сфере развития телевещания. Проблема, за­метил я, не только техническая, но и политико-идеологическая. В самом деле, рассуждал я, в условиях противоборства двух социально-политических систем тот, кто первый выйдет из космоса с телевизионным сигналом прямо на телеприемник, тот свершит революцию в постановке всего дела пропаганды, агитации, художественного вещания и пр.пр. И не только. Свершит революцию в умах.

У меня есть договоренность с А.А.Громыко (министром иностран­ных дел) начать дискуссии в соответствующих комитетах ООН и ЮНЕСКО о недопущении такого рода вещания вне рамок международных соглашений.

- Да, дело серьезное, - заметил Королев. - Надо подумать. Помимо международных дискуссий нам, у себя дома, надо предпринимать дейст­венные меры. Я подумаю, посоветуюсь со своими коллегами по работе.

Я поблагодарил, думая, что на этом разговор можно закончить. Од­нако Сергей Павлович продолжил, что недели через две он позвонит мне. И действительно, как и обещал, через пару недель позвонил и сообщил, что им сделаны некоторые наброски по обсуждаемой нами при прошлой встрече теме. «Попросите своего помощника, пусть подъедет ко мне, забе­рет мою записку. Вы ознакомитесь, а затем еще раз обсудим ее содержа­ние». Да, подумал я, при той колоссальной нагрузке, которую он выдержи­вает, у него еще находятся силы и время обдумывать, помогать. Так может поступать человек дела.

Приезжает от Королева мой помощник Захар Асоян и с порога с вос­торгом рассказывает мне, как просто, по-товарищески принял его Королев, расспросил о житье-бытье, показал модели космических устройств, совер­шивших или совершающих свой долгий путь в космосе, коротко рассказал о содержании передаваемой мне записки.

В ней, написанной на четырех листочках в клеточку из ученической тетради, была изложена схема возможного запуска трех искусственных спутников связи, которые покроют телевизионным сигналом практически весь земной шар. Указывались места запуска, необходимые для этого мощности, содержались характеристики орбит и другие данные. Записка была настолько ясно составлена, что вхождение в ее содержание не потре­бовало особого труда. Я поблагодарил Сергея Павловича за оказанную по­мощь и попросил его согласия сослаться на него при докладе в ЦК КПСС о перспективах развития телевидения через искусственные спутники связи. (Записка С.П.Королева находится в архиве Гостелерадио СССР.)

Летом 1965 года случилось так, что С.П.Королев, Ю.А.Гагарин и я оказались вместе на отдыхе в Крыму, в Ялте. Была та чудесная пора, когда к вечеру жара спадала, с гор к морю скатывался свежий горный воздух, а тишина приближающейся ночи располагала к раздумьям. Мы много купа­лись. Подбегает как-то ко мне на пляже мой младший сын Алеша и гово­рит: «Папа, дядя Юра (Гагарин) испугался прыгнуть с пятиметровой выш­ки, а я прыгнул». - «Да, но он не испугался прыгнуть первым из людей в космос».

Королев и его «Комиссар» (охрана) заплывали далеко в море. Глядя на них с берега, трудно было отличить, кто из них кто. Да и на берегу их можно было попутать - оба коренастые, с круглыми, коротко остриженны­ми головами, в одинаковых салатового (или другого) цвета рубашках с ко­роткими рукавами, светлых брюках и летних туфлях.

Будучи на пляже, прогуливаясь по прибрежному парку, мы не вели деловых разговоров. Шел обычный товарищеский обмен мнениями, пере­скакивавший с одной темы на другую. Было легко, свободно, приятно. В товарищеской компании этих двух людей - одного знал весь мир, а друго­го, который породил знаменитость первого, знал сравнительно узкий круг людей. Я чувствовал близость между ними. Без какого-либо превосходства одного над другим. Хотя в дружбе - при всем равенстве отношений - все же есть ведомый и ведущий.

Конечно, Юрий Гагарин относился к Сергею Павловичу Королеву с глубочайшим уважением и почтением. Но в их отношениях не было ниче­го от подхалимажа, заискивания. Они, казалось мне, в силу своего земного благородства и космической близости были выше этих низменных свойств людских характеров, что подтвердилось и на встрече Юрия Гагарина с ребятами, отдыхающими во Всесоюзном пионерском лагере «Ар­тек».

На эту встречу были приглашены также Королев и я с семействами. Гагарина встречали оркестры, цветы, ребячье «ура», а Королев шел, как остальные приглашенные гости. Шел неизвестный виновник триумфа Га­гарина. Сидели мы вместе с Сергеем Павловичем и на лице его, и в словах его не промелькнуло даже тени некоего душевного неравновесия пока че­ствовали Юрия Алексеевича.

Вечерело. Море отсвечивало последними лучами солнца, а затем на небе рассыпались мириады звезд. Глядя на небо, я спросил Сергея Павло­вича, есть ли где-то в этой космической бездне миры, подобные нашему. Непременно! Далеко, но есть. Мы и туда доедем». Сказал он спокойно, для меня одного. Однако в душе моей эти его обыденные, сказанные безо всякой натяжки слова отозвались мощным набатом безграничных возмож­ностей человеческого разума, ибо произнес их сам Разум.

С.П.Королев и Ю.А.Гагарин - люди разных поколений. И оба - не моего поколения. Но я чувствовал, что между ними крепкая связь. Глядя на них обоих, я гордился ими - сынами Страны Советов, вобравшими в се­бя все лучшее, что было во всех поколениях народа нашей социалистической многонациональной Родины. Королев - человек, который был твердо уверен, что все зависит от него самого. Объективные обстоятельства могут ускорить или затормозить продвижение к намеченной высокой цели, но не могут изменить само направление движения, считал он. Так поступал и Юрий Гагарин. Думаю, что молодым людям надо учиться у Королева и Га­гарина умению формировать свой характер, соединять свои жизненные устремления с велением времени и волей народа.

В конце декабря 1965 года состоялась моя последняя встреча с Ко­ролевым. Меня положили в больницу на операцию - несложную, неопас­ную. Там же, в соседней палате, оказался Сергей Павлович, который про­ходил обследование. Врачи должны были решить, делать ему операцию на прямой кишке или все обойдется без хирургического вмешательства. На­строение у него было вполне удовлетворительное. Мы вместе гуляли по коридору, засиживались за разговорами в палатах. Мне сделали операцию. Перед уходом из больницы (это на улице Грановского) зашел к Сергею Павловичу. Он тоже решил выписаться, а после Нового года вернуться и сделать операцию, которая, как ему сказали врачи, не должна вызвать осо­бых сложностей. Мы пожелали друг другу здоровья и счастья в наступаю­щем 1966 году.

Вскоре после Нового года Сергей Павлович Королев скончался на операционном столе...

В 1969 году телевидение и радио повели большую работу в связи со 100-летием со дня рождения В.И.Ленина. На Всесоюзном радио - передачи «Мыслитель и революционер», «Годы великой жизни», в программах ЦТ - «Твоя Ленинская библиотека», «Ум, честь и совесть нашей эпохи». «В.И.Ленин. Хроника жизни и деятельности». Тогда же режиссер В.Пчелкин по сценарию М.Шатрова приступил к созданию серии фильмов под условным названием «Воздух Совнаркома».

Помимо ленинской тематики в эфире открывались другие новые страницы.

На Центральном телевидении состоялось первое занятие «Народно­го университета». На одном из его факультетов изучались проблемы науки и техники, на другом - этики, эстетики, литературы и искусства. К звуковому журналу «Кругозор» было сделано приложение - звуковой жур­нал «Колобок», адресованный детям дошкольного и младшего школьного возраста. В конце года в эфире прозвучали позывные «Сельской радио­станции», которая объединила все передачи, предназначенные для жителей деревни. Тогда же начался всесоюзный «Радиофестиваль республик совет­ских», посвященный 100-летию со дня рождения В.И.Ленина.

По своим масштабам - по количеству часов звучания и по числу уча­стников - радиофестиваль был самым значительным по сравнению с пред­шествовавшими ему радиофестивалями.

...Время не шло, а мчалось: с утра до позднего вечера, зачастую без выходных дней. В 1969 году минуло пять лет работы на посту Председате­ля комитета по радиовещанию и телевидению. Они принесли мне, в ко­нечном счете, ощущение радости от своей полезности, нужности людям - я это чувствовал. Я полюбил и радио, и телевидение. Сроднился с их кол­лективами. Чувствовал я и другое.

 

ХРОНИКА НАШЕЙ ЖИЗНИ. «ЛЕТОПИСЬ ПОЛУВЕКА». ПАМЯТИ ПАВШИХ - «МИНУТА МОЛЧАНИЯ»

Где-то с середины 1969 года я стал примечать, что над моею головою сгущаются тучи - того гляди, засверкает молния и грянет гром. Я понимал, в чем причины изменения «погоды». Они исходили «сверху», от делающих «большую» политику при активном пособничестве подпевал из кругов пониже, но кусающих злее, даже с остервенением, дабы наверху подороже оценивали карьерное раболепие.

Мой демократизм, проявляющийся не только в отношениях с коллегами, независимо от их положения, на работе и вне ее, собственные оценки и суждения по поводу положения дел в партии, государстве и обществе, а главное - нетерпимость к созданию нового культа личности из персоны Брежнева не оставались незамеченными. Да я их особенно и не скрывал.

На заседаниях коллегии Комитета, летучках, научных конференциях, в выступлениях на партийных, профсоюзных и комсомольских собраниях я постоянно проводил мысль о свободе творчества в рамках социалистической идеологии. Я не уставал доводить до сознания своих товарищей, и в рамках Комитета и вне его, мысль о том, что радио и телевидение - это «не придворная служка» у кого-то или при ком-то, а глас народа, выразитель его дум и чаяний и вместе с тем - его просветитель. Не раз и не два мне приходилось поправлять тех, кто склонялся (сознательно или в силу привычки) к преувеличениям в показе и восхвалениям в рассказе об одной личности или узкой группе лиц, в репортажах о крупных общественных или повседневных событиях, в информационных передачах. В ходе трансляций, например, демонстраций с Красной площади или торжественных заседаний по тому или иному поводу приходилось вмешиваться, чтобы телевизионный оператор и режиссер не держали на экране подолгу и часто фигуру Генсека или кого-то из ближайшего его окружения, а давали широкую панораму народного шествия или участия рабочих, ученых, крестьян, учащихся в тех или иных общественных событиях и т.д. и т.п. Подобные мои вмешательства, конечно, становились известными в «верхах» и вызывали соответствующую реакцию. Но поступать иначе я не мог.

Демократизм телевидения и радио, по моему глубокому убеждению, состоит в служении человеку труда, раскрытии его нравственной красоты, устремленности к возвышенной, благородной цели, в нахождении с ним - Человеком - постоянной взаимосвязи, а через него - со всем народом, его социальными слоями, этносами, поколениями и т.д., и т.п.

Критическое отношение ко мне росло. Я не только стал чувствовать его в будничной работе, но оно стало проявляться в действиях по отношению ко мне Брежнева, Суслова, Кириленко и их приспешников...

Однажды, где-то в середине 1969 года, в эфир по учебной программе прошел сюжет о том, как кинорежиссер Марк Донской репетирует с актером, исполняющим роль Владимира Ильича Ленина (он был в гриме) - очередные кадры будущего фильма. Донской в ходе работы объясняет актеру, что и как делать, где входить и когда выходить, обнимает актера за плечи и т.д. Яковлев от имени отдела пропаганды и агитации внес в секретариат ЦК КПСС записку о том, что показанный по ЦТ сюжет является грубой политической ошибкой, ибо содержащееся в нем принижает Ленина, низводит его до ученика, который выслушивает разного рода поучения и т.п. В проекте постановления содержалась та же политическая квалификация сюжета и предлагалось объявить по выговору мне и моему заму по телевидению Георгию Иванову. Вел секретариат Суслов. Никто из его состава против галиматьи в записке Яковлева не выступил. Наши с Георгием Ивановым категорические возражения во внимание приняты не были. Из атмосферы, которая сложилась на секретариате ЦК вокруг меня, я понял, что меня начинают «раскачивать», вышибать из-под ног почву уверенности в работе. Мне и Иванову секретариат ЦК КПСС объявил по выговору за ослабление контроля над деятельностью Центрального телевидения.

Второй факт. Примерно тогда же под руководством Яковлева, о чем мне стало известно, была затеяна при поддержке Суслова проверка работы Комитета по подбору, расстановке и воспитанию кадров. Была сформирована бригада проверяющих, в составе которой было около восьмидесяти человек. И все это в тот период, когда шли сдача в эксплуатацию Общесоюзного телецентра, его освоение, открытие новых программ и передач... Проверяли долго. Копали глубоко. Подготовили справку по итогам проверки. Ознакомили с ней меня. (Прочитал в агитпроме ЦК, с собой не дали.) В ней фактически охаивалась вся работа коллегии Комитета, партийной, профсоюзной и комсомольской организаций по подбору, расстановке и воспитанию кадров. Ознакомившись с этим пасквилем, я позвонил Суслову и сказал, что в записке Отдела пропаганды факты подобраны тенденциозно, а оценки грубо искажают положение вещей в работе с кадрами и могут противопоставить Центральный Комитет КПСС многотысячному коллективу работников телевидения и радио. Как коммунист, кандидат в члены ЦК партии, говорил я Суслову, приму все меры к тому, чтобы этого не случилось. Мне дорог авторитет Центрального Комитета, дорога и напряженная работа, которая ведется здоровым и дружным многонациональным коллективом радио и телевидения. На этом разговоре вся история с проверкой была закончена, оставив, наверное, лишь след в головах ее организаторов и вдохновителей. Уколы в мой адрес на этом, конечно, не закончились. Я продолжал работать как ни в чем не бывало, внешне делая вид, что не замечаю происходящего вокруг меня. Силы мне придавали отношение ко мне в коллективе телевидения и радио, удовлетворение от свершаемых в массовом вещании новых дел. Однако меня хотя и изредка, стали посещать мысли об отходе от активной работы в государственных и общественных организациях.

В 60-х - начале 70-х годов я вел большую общественную работу: был избран секретарем Союза журналистов СССР, членом Президиума профсоюза работников культуры, членом Президиума Союза обществ дружбы с зарубежными странами, членом Комитета по Ленинским и государственным премиям, заместителем Председателя общества СССР – Куба и др. Эти думы порой разрывали меня на части, я подолгу не мог справиться с ними, придти в норму. Мне было до боли обидно, что в угоду личным амбициям стоящих на самых верхних этажах власти во мне глушится искренняя потребность служения людям, гаснут душевные силы, иссушается разум. Но воля, закаленная в различных жизненных передрягах, и прежде всего - фронтовая закалка удерживали меня от крайностей. Воля питалась надеждами на то, что мое поколение не может уйти со сцены истории страны, не оставив в ней своего благородного следа. И я как один из его представителей, выдвинутый волею судеб на видное место в общественно-государственной практике, не мог, не имел нравственного права на такой уход. По ночам, раздумывая над происходящим вокруг меня и моих сверстников, расценивал добровольную сдачу позиций, как предательство своего поколения.

Может быть, я ошибался, но так я думал. Думал потому, что со многим, что происходило в руководстве партии, государства и общества, я был не согласен. Во мне словно росла оппозиция к стилю и методам руководства партией, государством, страной. Вместо демократизации - бюрократизация. Выпячивание, раздувание фигуры одного взамен коллегиальности в руководстве. Выдвижение к руководству в партии и государстве подхалимов и угодников. Ликвидаторство практических стремлений Косыгина к обновлению форм хозяйствования. И, может быть, самое главное - недооценка Брежневым (вследствие недостаточного интеллекта) открывшихся благодаря достижениям научно-технической революции возможностей модернизации на новой научно-технической базе всего общественного производства, а вместе с ней - формирования более развитых социалистических производственных отношений, в результате чего возникает необходимость демократизации всей жизни советских людей.

Мое внутреннее несогласие не выливалось в открытый публичный протест. Оно не шло дальше обсуждений среди друзей. Но оно, естественно, проявлялось в моих практических делах. Я не мог «двоить», предавать свои идеалы. И люди знали, что пятидесятисерийный фильм «Летопись полувека» стал гимном победам и свершениям поколений. Он восставал против надвигающейся стагнации советского общества, призывал к новым свершениям (по примеру предшественников и современных творцов).

Несмотря на складывающуюся обстановку, я вместе с коллективом продолжал трудиться, может быть, даже с большим душевным подъемом и прежде всего - над передачей «Минута молчания».

«Минута молчания» с великой скорбью и величайшей гордостью призвана была пропеть гимн Народу-Победителю. Такие передачи могли рождаться только в коллективе, способном на творческие дерзания, на свое собственное видение и осмысление дней минувших или встающих. И вместе с тем они характеризуют стиль работы коллектива и председателя. Вот что рассказывает о создании «Минуты молчания» одна из ее авторов Ирана Дмитриевна Казакова, чей журналистский талант так много привнес в эту и другие работы на радио и телевидении. Я воспроизвожу ее повествование почти безо всякой правки. Ирана Дмитриевна пишет:

 - А было все так. В феврале 1965 года меня вызвал Главный редактор редакции информации Центрального телевидения Николай Семенович Бирюков и, сославшись на поручение коллегии Комитета, сказал: «Подумайте, чем ознаменовать 20-летие Победы». И я пошла бродить по коридорам Шаболовского телецентра. Я принадлежу к типу журналистов, которым светлые идеи приходят во время хождения по длинным коридорам. Новый кадровик, который часто видел меня в коридоре, предложил уволить за «безделие». Но идея пришла именно в момент такого безделия. Я села и быстро написала сценарий будущей передачи-ритуала «Минута молчания».

Николай Семенович одобрил идею и прямо в рукописном варианте понес сценарий Председателю Комитета по радиовещанию и телевидению Николаю Николаевичу Месяцеву.

Буквально через несколько дней меня вызвал Н.Н.Месяцев и начался долгий, мучительно захватывающий процесс создания «Минуты молчания».

Мы со Светланой Володиной, редактором будущей передачи, запершись дома, писали текст телевизионного варианта передачи. Аркадий Ревенко, комментатор радио, трудился над текстом радиоварианта. Тогда еще никому в голову не пришло, что передача-ритуал должна быть единой и на радио, и на телевидении. Нужно сказать, что в этой передаче все накапливалось по капельке, по золотой крупиночке.

Когда первые наброски текстов были готовы, Николай Месяцев объявил нам, что отныне каждый рабочий день для создателей «Минуты молчания» будет начинаться в его кабинете. Ровно месяц изо дня в день в 9 утра мы были в кабинете Председателя Комитета. Николай Николаевич, как он любил говорить, сам брал ручку в ручку и писал текст, который рождался по слову, по запятой. Это была действительно «в грамм - добыча, в тонны руды».

Часто в работе принимали участие члены коллегии Комитета.

Хорошо помню за столом Энвера Назимовича Мамедова, Алексея Архиповича Рапохина, Георгия Александровича Иванова.

Передача рождалась мучительно. Степени ответственности и нашей внутренней приподнятости были столь велики, что мы в дни работы ни о чем другом не думали, ничем другим не занимались. На радио готовилась фонограмма музыкального оформления ритуала. Режиссером радиопередачи стала, конечно же, Екатерина Тарханова, женщина редкостной человеческой красоты. Она, как эллинская богиня, если к чему-либо прикасалась, это сразу становилось значительным, талантливым, озаренным недюжинными способностями прекрасной женщины.

Встала задача: что делать с самой минутой молчания в эфире? На телевидении будет какое-то изображение. А на радио? Целая минута тишины в радиоэфире - дыра. Екатерина Тарханова с ее масштабом мышления и тонкостью воображения придумала в минуту молчания в эфире вплести перезвон Кремлевских колоколов, которые сохранились в запасниках Большого театра. И не просто перезвон, а вызвоненную на колоколах мелодию траурного марша «Вы жертвою пали». Партитура этого марша в исполнении на колоколах тоже была разыскана. Фонограмма складывалась как торжественная литургия.

Ждали текста. А он не писался. Выковывался. Страничка с небольшим литого слова. Это должна была быть молитва.

Наконец поставили точку и поняли: ни вставить, ни убрать из текста больше ничего нельзя.

Екатерина Тарханова, прочитав текст, долго сидела, опустив голову. Кому дать прочесть молитву? Дикторам, чей голос знаком каждому? Актрисе? Самая большая опасность сделать молитву театрализованной. Катя вышла в коридор и встретила Веру Енютину, диктора радио, чаще всего читавшую рекламу, которую у нас мало кто слушал. «Вера, - спросила Екатерина Тарханова, - ты можешь молиться?». «Не знаю, - ответила Енютина, - давай попробую». Они быстро зашли в студию. Вера склонилась над текстом и очень скоро дала знак, что готова. Записали первый дубль, второй, третий. Но лучше самой первой записи ничего уже не получилось. Его и стали накладывать на готовую фонограмму.

Голос Юрия Левитана: «Слушайте Москву! Слушайте Москву!» - Тревожно торжественные звуки метронома приковывали внимание. - «Слушайте Москву!» Из-под чеканки метронома выплывали тихие звуки «Грез» Шумана.

«Товарищи! - сказала Енютина так, что сердце упало. - Мы обращаемся к сердцу вашему. К памяти вашей. Нет семьи, которую не опалило бы военное горе...» Звучала молитва, и если человек шел, он останавливался, замирал и не мог оторваться от голоса молящейся. Мы сидели в аппаратной студии «Б» на Шаболовке: Светлана Володина, Николай Николаевич Месяцев и я. Еще не отзвучали последние аккорды передачи, как я услышала рядом с собой рыдания. Закрыв лицо платком, не стесняясь нас, плакал Николай Николаевич. Впервые в жизни я видела, чтобы зарыдал мужчина. И мы не скрывали своих заплаканных лиц. Это были святые слезы.

Мы поняли: радиовариант «Минуты молчания» готов. Лучшего нам не сделать. И, конечно, передача должна быть единой на радио и на телевидении. Теперь начиналось не менее трудное - сделать вариант телевизионный. Найти единственно верное и точное изображение под молитву. Что должно быть на экране в такой момент? Предстояла тьма не только творческой, но и технической работы. Редактор Светлана Володина, режиссер телевизионного варианта Наталья Левицкая, помощники режиссера не выходили из кинопроекционной. Искали изображение, отбирая документальные кинокадры войны. Решили дать самые сильные, самые трагические кадры, запечатленные фронтовыми кинооператорами. Горы пленок. Снова «в грамм-добыча, в тонны руды».

Наконец смонтировали 17 с половиной минут изображения - именно столько звучал радиоритуал «Минута молчания».

Стали соединять пленку и фонограмму. Ничего не получалось. Кинокадры шли отдельно. Молитва отдельно.

Наталье Левицкой пришла в голову идея пригласить актрису, по образу похожую на известный во время войны плакат «Родина-мать зовет». Пригласили актрису, одели во все черное. Она стала читать текст, и это был театр. Время шло, экран был пуст, придумать ничего не удавалось. Вдруг в один из вечеров наших мук, когда Николай Николаевич Месяцев был на телестудии и мы обсуждали очередной вариант, он тихо сказал: «На экране должен быть только огонь, живой бьющийся огонь». Мы ахнули. Предложение было гениальным.

Все наши помыслы были уже об огне. Какой огонь? Вечного огня в Москве тогда не было. Где должен гореть этот огонь? Снимать ли его на пленку или это должен быть живой огонь в кадре? И тут посыпались предложения – одно смелее другого. Огонь решено было зажечь в студии. За работу взялись газовики, пожарные, декораторы, рабочие сцены. К черту полетели все правила противопожарной безопасности. Разрешали все - все службы телевидения. Стоило сказать: «Это для «Минуты молчания», как откликался каждый.

В главной студии телевидения на Шаболовке - студии «Б» соорудили высокую стену. На экране она выглядела сложенной из массивных плит гранита. На стене выбили надпись - ПАМЯТИ ПАВШИХ. Около стены поставили гипсовую чашу, которая также смотрелась сделанной из гранита. К чаше подвели газовую горелку и зажгли огонь. Начались бесконечные репетиции. Бьющийся во весь экран огонь производил неизгладимое впечатление. Работники телевидения, проходя мимо экрана, останавливались и завороженно смотрели на живое пламя. Мы понимали, что точнее изображения не придумаешь, потому что огонь сосредотачивает на себе все мысли, полностью концентрируя внимание. Молитва и музыка сливались с огнем в волнующее до глубины души триединство.

Режиссер Наталья Левицкая на всякий случай сняла огонь на кинопленку, сделав кольцо из повторяющихся кадров. Она как в воду смотрела...

Близилось 9 мая 1965 года. Степень нашего волнения подходила к предельному градусу. Передача была объявлена на 18 часов 50 минут.

9 мая все приехали на студию задолго до начала. Режиссер проверяла и проверяла готовность. Такая ответственная передача шла в прямой эфир. К назначенному времени в студии собрались руководство телевидения и члены коллегии Комитета по радиовещанию и телевидению. У пульта были режиссер, ассистент режиссера, Николай Николаевич Месяцев, редактор передачи и я как представитель авторского коллектива.

Наконец зазвучали позывные. Сердце билось где-то у горла. Ассистент по команде режиссера нажала кнопку, и раздался голос Левитана: «Слушайте Москву! Слушайте Москву!» В кадре появилась гранитная стена и крупно слова - ПАМЯТИ ПАВШИХ. С первых же звуков «Грез» Шумана в кадре во весь экран заполыхал огонь. Величественный и негасимый, он бился, как сердце, как сама жизнь. «Товарищи! Мы обращаемся к сердцу вашему, к памяти вашей...» Все замерли.

Мы не чувствовали времени, оно нам казалось вечностью. Шла молитва памяти павших в Великой Отечественной войне. И вдруг раздался истерический крик режиссера: «Кольцо!». Мгновенно заработала кинопроекционная камера. Случилось то, чего мы все больше всего боялись - огонь в чаше стал угасать. В долю секунды режиссер заметила это и успела дать команду включить кинопленку. В кадре уже бился киноогонь. А в студии к чаше с огнем по-пластунски полз помощник режиссера, чтобы исправить случившуюся неполадку. Мы все вытянулись в сторону окна, отделяющего пульт от студии. «Спокойно, товарищи!» - сказал Месяцев. Огонь в чаше набирал силу. И вот снова включена студия. Молитва подходила к концу. Раздался голос Юрия Левитана: «Минута молчания». На пульте все окаменели. Из какой-то далекой глубины зазвучали колокола: «Вы жертвою пали в борьбе роковой»... И снова мертвая тишина. Только мощные фортепианные аккорды остановили эту торжественно-траурную минуту. Дальше зазвучала музыка Чайковского, Баха, Рахманинова, а мы все не отрывались от огня, каждый, уже думая о своем, о своих погибших, о страшных пережитых годах и о Дне Победы двадцать лет назад.

Передача закончилась. Все молчали. Сидели, опустив головы. Не было сил встать. «Спасибо, товарищи, спасибо!» - прервал молчание Николай Николаевич Месяцев. Стали потихоньку расходиться.

Все началось наутро. Первым на студии я встретила одного из телевизионных инженеров, Героя Советского Союза. Он подошел ко мне, взял мою руку и сказал: «Вы не знаете, что вы вчера сделали. Наш танковый корпус праздновал День Победы в гостинице «Советская». Собрались в 16 часов, вспомнили товарищей, выпили, хорошо поужинали. И вдруг на весь зал - позывные колокольчики. Танкисты встали. И 17 с половиной минут стояли, не шелохнувшись. Эти закаленные боями люди, не знавшие слез, плакали. От нашего танкового корпуса великое вам спасибо».

Оказывается, в тот час во многих театрах Москвы были прерваны спектакли. По стране у уличных репродукторов стояли толпы.

Останавливались автобусы и троллейбусы. Люди выходили и присоединялись к слушающим.

Почту понесли пачками. Мы читали взволнованные строки и понимали, что тронули сердца миллионов людей. Воздали должное тем, кого унесла война. Из всех писем, которые пришли на телевидение и радио, я до сего дня храню одно. Это простая желтенькая почтовая открытка. На ней размашисто - адрес: Москва, Центральное телевидение, «Минута молчания». А на обороте текст всего в два слова: «Спасибо. Мать». Это была самая высокая награда всем нам, кто сделал эту передачу.

С тех пор прошло много лет. Каждый год 9 мая по радио и телевидению в 18 часов 50 минут звучит ритуал памяти павших - «Минута молчания». За эти годы много ударов пришлось на долю этой передачи.

Вскоре после того, как расправились с Николаем Николаевичем Месяцевым и освободили его от работы в Госкомитете по радиовещанию и телевидению, мне пришлось встать на защиту нашей передачи. Незадолго до 9 мая новый Председатель Комитета Сергей Георгиевич Лапин приехал на Шаболовку принимать «Минуту молчания». Можно было подумать, что народ еще не вынес своего суждения об этом ритуале или Лапин не видел в эфире «Минуты молчания». Снова студия «Б», снова в ее холле собрался весь руководящий состав телевидения. Из представителей авторского коллектива оказалась почему-то я одна. Закончился просмотр, и воцарилась тишина. Все повернулись в мою сторону. Должна сказать, что в ту пору в Москве уже зажгли Вечный огонь. Он был отснят на пленку, и передача, утратив великий эффект сиюминутности действия, шла в киноварианте. Итак, я осталась один на один с Лапиным. Его почему-то все страшно боялись.

Пауза длилась долго. Наконец Лапин сказал: «Но ведь минуты молчания у вас нет. У вас звучат колокола, какое же здесь молчание?» Я чуть не взревела, взяла себя в руки и четко сказала: «Вы старый радист, вы же понимаете, что минутное молчание в эфире - это дыра. Колокола только усиливают драматизм этой минуты». Снова пауза. «Пожалуй, вы правы, - изрекает Председатель. - А почему так долго звучит музыкальная концовка передачи?» - спрашивает он. - «А потому, что людей надо вывести из состояния печали. 9 мая ведь праздник. Люди, почтив память погибших, остаются наедине со своим сердцем. Музыка, да такая, какая звучит в передаче, помогает им в этом». «Наедине с чем, с чем?» - переспрашивает Лапин. «Со своим сердцем», - резко отвечаю я. «Пожалуй, вы правы, - говорит Лапин. - Ну а вот у вас нет в передаче никакого обращения к нынешней молодежи, - продолжает Председатель. - В будущем вы посмотрите и добавьте это». Лапин сделал самое страшное, он одобрил передачу, но в умы руководителей впустил бациллу перекройки «Минуты молчания». И началось...

Первый удар был почти смертельным. Эмигрировала за границу Вера Енютина. Ее голос с магнитной пленки исчез мгновенно. Текст молитвы попросили прочитать Юрия Левитана. При всем нашем преклонении перед голосом Юрия Левитана мы понимали, да и он сам понимал, что для молитвы его голос не подходит. Но надо было выполнять указание. Когда умер этот великий диктор, «Минута молчания» перешла к Игорю Кириллову.

Но главное - замахнулись на текст. Попробуйте изменить хоть слово в молитве последних оптинских старцев. Невозможно. С первой же советской молитвой можно было делать все. У нового Главного редактора редакции информации Юрия Летунова чесались руки по поводу «Минуты молчания». Он не мог пережить своей непричастности к чему-либо значительному на телевидении. Он вызвал вездесущих журналистов Галину Шергову и Евгения Синицына. Началась перекройка текста. Естественно, появился фрагмент, связанный с Малой землей. Его писала Шергова. В тексте Синицына мне запомнились колоски пшеницы, которые хранят память о павших. Ритуал приобрел всю ту кондовость, которая так была по сердцу во времена Леонида Ильича Брежнева. Со смертью Брежнева исчез лишь фрагмент с Малой землей. Все остальное осталось. Так и читает до сего дня «Минуту молчания» Игорь Кириллов.

Творчество ушло... Самое трогательное было в тот момент, когда открыла только что вышедший в свет первый том Военной энциклопедии. Читаю: «Минута молчания» - радиотелевизионный ритуал памяти павших в Великой Отечественной войне. Авторы: Г. Шергова, Е. Синицын... И я вспоминаю тех, кто был в строю у этой передачи: фронтовик Н. Месяцев, фронтовик А. Ревенко, фронтовик А. Хазанов, режиссер фронтового театра Екатерина Тарханова, дети войны - Светлана Володина, первые воспоминания которой были связаны с фашистской тюрьмой, куда она попала с матерью, военным хирургом. Наталья Левицкая и десятки людей разных поколений: музыкальные редакторы, ассистенты режиссера, помощники режиссера, кино- и телеоператоры, декораторы, художники, рабочие студии - все те, кто пережил и помнил и фронтовые дороги, и голодные дни, и холодные ночи тыла, и совсем молодые, чье трепетное отношение к памяти павших вошло незримо в нашу передачу. «Минута молчания» - плод вдохновенных усилий большого коллектива работников радио и телевидения. И гордость большого коллектива.

Пока торжествует ложь. Может быть, пришло время вернуть людям первую советскую молитву памяти павших в Великой Отечественной войне? А автором передачи назвать коллектив радио и телевидения?».

К тому, о чем писала И. Казакова, добавлю от себя. И тогда, когда создавалась «Минута молчания», и после, когда слушал ее в эфире, в душе моей больно вставало пережитое на дорогах войны, а в голове постоянно билась мысль: сколько надежд, мечтаний о будущем, раскаяний, верований, любви и счастья в грядущем, сколько полных сил, способностей, талантов унесла война вместе с павшими на огромных ее просторах! И все это, думал я, должны, обязаны взвалить на свои плечи мы, оставшиеся в живых. Оставить как святой долг перед невернувшимися с полей сражений. И не только мы, но и грядущие поколения. Несмотря ни на что, вопреки историческим социальным изломам.

Так было. Рассказы о творческих успехах в коллективе ра­диотелевизионных журналистов можно продолжить. Сколько прекрасных творений прошло в эфир! Может быть, когда-нибудь кто-то из грядущих поколений издаст звуковидеоантологию прекрасных творений, рожденных умом и сердцем сотен и сотен товарищей с Пятницкой, Шаболовки, Останкино.

Большой проблемой отечественного массового вещания являлась необходимость опережения западных вещательных станций в подаче информации.

То, что «Би-би-си», «Немецкая волна» и др. опережают нас в подаче событийной информации, постоянно «висело» надо мною как укор в беспомощности. Действительно, нередко именно эти радиовещательные станции опережали нас в подаче новостей дня. На минуту, на час, но опережали. Почему? Как правило, потому, что по заведенному у нас «наверху» порядку, некоторые виды внутренней и внешнеполитической информации могли выходить в эфир только после ее одобрения в секретариате ЦК партии. Естественно, на это требовалось время, иногда немалое.

Дабы избежать подобных проволочек, в разговорах с членами Политбюро ЦК Сусловым, Кириленко я предлагал предоставить мне как Председателю право на самостоятельное решение. Дабы облегчить принятие товарищами из Политбюро желаемого решения, я убеждал их в том, что любая информация как бы делится на две части: первая - это подача самого факта, вторая, идущая следом за первой, не обязательно сразу, комментирует этот факт, т.е. у высших инстанций после того, как я выпускаю (немедленно) факт в эфир, есть время, чтобы сказать, дать указание, как именно желательно прокомментировать этот факт. Но, к сожалению, мои просьбы и аргументы в расчет не принимались, дело информации по-прежнему страдало. Вместо того чтобы опережением информации заставлять другие радиовещательные корпорации идти вслед за нами, у нас предпринималось «глушение» некоторых западных радиостанций специально установленными в этих целях приспособлениями. Наиболее рьяным «глушителем» был член Политбюро, секретарь ЦК партии Кириленко. Простая арифметика и та не могла его убедить: для того, чтобы заглушить один киловатт мощности «нежелательной» радиостанции, надо затратить шесть киловатт, а чтобы заглушить «нежелательных» по всей стране, не хватит никаких имеющихся в распоряжении нашего Министерства связи мощностей.

Свои поездки в Англию, Францию, Италию, Японию и другие страны я, естественно, использовал для изучения опыта организации радиотелевизионного вещания в этих странах и в том числе - постановки информации. В ряду других меня очень интересовал вопрос о свободе радиотелевизионных журналистов в подаче информации, степени их зависимости от правительственных верхов, о чем так много и шумно говорилось на Западе. Конечно, из моих источников я знал об ограниченности этой свободы, но мне хотелось услышать об этом, что называется, из первых уст.

Как-то, в один из дней пребывания в Лондоне, на «Би-би-си» я попросил его Генерального директора сэра Хью Грина (родного брата известного у нас писателя Э.Грина) предоставить мне возможность побывать в русской редакции и побеседовать с ее ведущими журналистами. (Ранее, будучи в Москве, Хью имел возможность встретиться с нашими журналистами, ведущими вещание на Англию.) В ходе беседы я спросил: «Насколько свободны вы, сотрудники русской службы Би-би-си, от властей в своих информациях и комментариях на Советский Союз?» Посыпались однозначные ответы: «Свободны», «Свободны». Тогда я тот же самый вопрос обратил к известному комментатору Борису Максимовичу Гольдбергу. Долго не раздумывая, он сказал, что «все свои более или менее значительные комментарии он строит на основе рекомендаций Министерства иностранных дел и других высших эшелонов власти». Однозначные ответы своих коллег Борис Максимович объяснил неточностью перевода моего вопроса с русского языка на английский. «В освещении проблем большой политики, - говорил Гольдберг, - я не могу быть самостоятельным. Я выполняю волю власти из ее высшего эшелона». Я поблагодарил Гольдберга за прямоту и откровенность. Хью Грин, слушая ответы Гольдберга, в знак согласия кивал своей большой головой, увитой венцом огненно-рыжих кудрей. Он предложил мне пройти в радиостудию, откуда в это время шла передача на нашу страну, заметив при этом, что в содержании передачи сейчас нет ничего такого, что могло бы задеть мою честь как советского человека. В студии диктор Милюков, племянник известного дореволюционного государственного деятеля, читал текст. Мне захотелось подойти к стоящему перед ним микрофону и что-нибудь сказать своим, там, на Пятницкой в Москве... Сказать озорное, бодрое, веселое...